Глава VI. «Не прощать»

═════⊹⊱≼丿口力刄丂≽⊰⊹═════

      Я наблюдал за человеком у моих ног, размазанного, как кусок мяса под молотком. Его лицо распухло так, будто его гоняли по асфальту, а потом пнули пчелиный улей прямо ему в глотку, а я-то всего лишь чуток его потрепал. Кровь текла по подбородку, смешиваясь с соплями и слюной, а глаза были полны животного ужаса.       Я присел перед ним и без особого интереса потянул его за галстук, заставив поднять голову. Мужчина застонал и сплюнул кровавый сгусток мне на ботинки. Лучше бы он им и захлебнулся, так этот цирк закончился бы быстрее. Заметив, что он теряет сознание, я влепил ему пару пощёчин. Он заскулил, как пёс, которому наступили на хвост.       — Ты, наверное, не хочешь, чтобы мы расставались? — усмехнулся я и склонился ближе, вглядываясь в его заплывшие глаза, в которых отражалось только одно — страх. Ни грамма достоинства.       — Пожалуйста… Я ничего не знаю! Клянусь! Я просто выполнял указания!       — Думаешь, стоит проверить, есть ли в твоей пустой башке хоть что-то, кроме страха? — протянул я, доставая нож.       Я приставил лезвие к его лбу и медленно сделал неглубокий надрез. Я не хотел убивать его сразу — только чтобы он почувствовал и понял, как легко всё может закончиться. Он заорал, захлёбываясь от боли, и тут же обмочился. Мокрое пятно расползлось по его брюкам, а вонь мочи заполнила всю комнату.       — Твою мать… — фыркнул Хонг. — Этот оболтус даже членом не умеет пользоваться… Или ты только хорош, когда пихаешь его в женские киски?       Я бросил быстрый взгляд в сторону Хонга, а затем спокойно перевел его на жалкое подобие предателя.       — Я всё расскажу! Всё скажу, только прошу, не убивай… — вскрикнул он, хватаясь за мои запястья. Руки его дрожали, пальцы были липкими от крови. Жалкий, отвратительный, не вызывающий даже капли жалости.       — Ты знаешь, что я делаю с такими, как ты? — спросил я, медленно вертя между пальцев нож.       Глаза его выкатились, стали похожи на два блюдца. Он задыхался, как рыба на крючке, а я только ждал. Я умел ждать. Но сейчас моё терпение было на пределе, и всё из-за… неё.       — Вижу, что знаешь, — хмыкнул я, вытирая кровь с лезвия о его рубашку.       Затем, не моргнув, я опустил нож к его животу и медленно приставил остриё чуть выше пояса, прямо над пупком. Он задергался в панике, судорожно брыкаясь, как свинья перед бойней. Пришлось вдавить загипсованный локоть ему в горло, чтобы тот успокоился.       — Спокойно. Не дрожи так. Расслабься.       Его лицо налилось краской, жилы на шее вздулись. Он хрипел, захлёбываясь соплями, когда я, не торопясь, начал тянуть нож вверх. Мятая рубашка мгновенно пропиталась алыми струйками.       — Боже… хватит!.. Умоляю… Я всё расскажу!.. — С его губ сорвался пронзительный вопль.       Я склонил голову набок, глядя в его перекошенное лицо.       — Ты серьёзно думаешь, что оказался здесь только из-за информации? Ты здесь, потому что допустил ошибку. А за ошибки приходится платить. Болью.       — Я… расскажу… всё!.. — задыхался он, бледнея на глазах.       Я едва слышно усмехнулся, вставая на ноги.       — Прикрутите его к стене, — бросил я через плечо двум парням в тени. Те безмолвно принялись за дело.       Я же повернулся к Хонгу, вытирая ладони о кухонное полотенце.       — Что хотел Сатоши?       — Всё прошло гладко, — спокойно ответил Хонг, не отводя взгляда от полутрупа.       Я кивнул.       — Хорошо. Закончите с этим… не получите всю информацию, пристрелите сразу. Получите — тоже.       — Как скажешь.       Я не хотел возвращаться домой только по одной причине: там была Лу.       Да, я почти насильно заставил её жить со мной. Я подумал, что так будет правильно. Что так надо. Мне. Ей. Всем. Чушь. Это нужно было только мне — моим демонам, моей пустоте, моей больной голове, в которой до сих пор осталась она. Да, я стал ублюдком, полностью выжженным изнутри, но всё же её присутствие сбивало меня с толку.       Я хотел мести. Хотел, чтобы она чувствовала боль каждую секунду. Хотел, чтобы ей не хватало меня так же, как когда-то не хватало её мне. Я хотел, чтобы она знала, каково это — остаться без воздуха. Потому что я, мать её, дышал ею.       Я её ненавидел. За то, что ушла. За то, что вообще появилась в моей жизни и всё в ней переделала. Ненавидел за то, что не могу без неё. До сих пор.       Да и какого чёрта она до сих пор в моей голове?!       Если бы мог, я бы вырезал её из себя, но, чёрт побери, она уже была неотъемлемой частью меня.       Мне было трудно без неё. И ещё труднее — когда она есть. Она сломала меня, и теперь я хочу сломать её. В то же время я хочу запереть в клетке из собственных рук и никогда никому не отдавать.       Я ненавидел её так же яростно, как когда-то любил. Нет… как всё ещё люблю. И в этом была вся моя проблема. Потому что Лу не просто осталась под кожей — она текла в венах, отравляя мою жизнь ежедневно, как наркотик, без которого ломает и с которым я медленно умирал.       Все эти три года я знал, где находится Лу, но никогда не искал, не звонил, пытался забыть в том же городе, где она была. Я переехал в Токио спустя несколько недель после Лу. Одержимость была хуже голода. Думал, поживу несколько месяцев, а потом уеду, оставив прошлое в прошлом, но связался не с теми ребятами. И теперь я среди них. Нет… Я — один из них.       Я любил Лу самой искренней и тихой любовью, которую не кричат на весь мир, но которая расцветает внутри, как азалии весной. Во мне жило слишком много демонов, но ради неё я пытался заглушить их голоса, усмирить каждого, ведь просто не мог позволить себе стать причиной боли для человека, который уже слишком многое пережил сам по себе.       Она была хрупкой, на вид почти беззащитной, но в этом и заключалась её сила. Она не пряталась от боли, не убегала от жизни, даже когда мать бросила её, а отец умер. Она просто вставала и шла дальше, даже если внутри разваливалась на куски. Мы как-то пересекались в библиотеке, но я не обращал на неё внимания.       Один мой знакомый как-то попросил позаниматься с девчонкой, сказал, что умная, воспитанная. Лу тогда было семнадцать. Я не был из тех, кто пускается в игры с детьми, но она давно уже не была ребёнком. В её взгляде было столько взрослой боли и молчаливой решимости, что любая наигранная строгость рядом с ней казалась абсурдной.       Привязываться к ней было глупостью. Но эта глупость переросла в нечто сокровенное. Потому что спустя время она стала не просто девочкой, которой я помогал. Она стала моим воздухом. Моим убежищем. Моей слабостью. С Лу я был настоящим.       Она взрослела у меня на глазах. Я хотел помочь ей во всём. Просто так. Ничего не требуя взамен.       Как-то зимой, когда всё вокруг было холодным и чужим, я поцеловал её. Это ощущалось как на грани жизни и смерти — дышишь в полсилы, не веришь, что можно вот так… и вдруг всё. Вкус её губ, дыхание, дрожь. А потом — как пощёчина самому себе. И тогда я решил, что больше не позволю себе ни прикосновения. Напоминал себе каждый день: я старше. Я должен быть строже, серьёзнее.       Год пролетел как неделя. Лу поступила. Мы переехали в Калифорнию. Я преподавал сразу в двух университетах — не потому что мы не справлялись, а потому что хотел быть уверен: она ни в чём не нуждается. Я хотел, чтобы у неё была нормальная жизнь, такая, какая должна быть.       Я дал ей всё, что мог. Кроме самого себя.       Лу практиковалась в одной из больниц. Там ей платили какие-то пенни, которых едва хватало на перекус и проезд. А я каждый раз сходил с ума от ревности, когда она возвращалась с прогулок с молодыми пацанами. Они были ближе к её возрасту, веселее, свободнее. А я? Я вечно загнанный, вечно уставший. Только и мог, что работать, приходить домой, когда она уже почти спала.       Я держал всё в себе, потому что любил. Очень сильно, чёрт возьми, любил. Потому что хотел её счастья больше, чем своего.       Мне казалось, ей со мной скучно. Её тянуло туда, где музыка гремит до утра, где смех, алкоголь и танцы. А я был тем, кто утром уходит на пробежку, потом на лекции, а ночью сидит над кипой бумаг. Я жил взрослой жизнью, к которой она не успела привыкнуть.       Я старался быть рядом хоть как-то. Просыпался раньше, готовил ей что-нибудь в дорогу, заворачивал в бумагу, чтобы было удобно есть на ходу. Заваривал чай, потому что кофе она не переносила — ни вкус, ни запах. И постепенно я перестал его заваривать дома.       Когда Лу стала по-настоящему моей, её характер потихоньку начал меняться. Сначала — недовольные взгляды. Мол, я всё время на работе, а не с ней. Но я рвался с одной лекции на семинары. Утром вёл у бакалавров, вечером — у магистров. У меня не было права на слабость.       А потом… потом я начал замечать, как она принюхивается к моей одежде. Искать следы. Как будто все время жаждала найти на моих рубашках чужой запах или помаду. Её тревожили не только мои поздние приходы. Её начала мучить ревность. И позже — недоверие.       Сначала я не понимал, откуда это всё берётся, а потом Лу начала предъявлять мне, что я ей изменяю. Я смотрел на неё и не узнавал. У меня не было на это ни желания, ни времени.       Начались истерики. Слёзы. Крики. Иногда даже разные предметы летали по квартире. А я сидел и терпеливо глотал всё. Пытался объяснить, переубедить, доказать. Она немного оттаивала. А потом… через пару дней всё повторялось заново.       Если честно, я уставал. Я не любил ругаться. Мне было больно видеть, как она разваливается на куски у меня на глазах. Но я не знал, как помочь. Я предлагал сходить к психологу, но она наотрез отказывалась.       Я начал брать лекции в других городах. Сначала просто чтобы сменить обстановку. Потом соглашался на недельные командировки. Мне нужно было выдохнуть.       А потом она забеременела.       Мы так давно мечтали о ребёнке. Я думал — ну вот, это спасёт нас. Залатает трещины в наших отношениях. Вернёт ту нежность, что жила между нами, когда мы только поженились. Но Лу… начала сходить с ума.       Она не отпускала меня на работу, проверяла карманы, копалась в телефоне. Один раз проследила за мной до университета и устроила сцену в холле.       Я говорил с ней. И не один раз. Мы садились, всё обсуждали, разбирались. Я выслушивал её, объяснял, обнимал, утешал. Она успокаивалась на день-два, а потом обратно по кругу.       У меня был друг, Марк. Мы давно знали друг друга, он тоже жил в Калифорнии. У него была девушка, и мы с Лу часто виделись с ними на выходных: кемпинги, пикники, пляжи. Однажды даже запланировали поездку в горы, но я отменил — Лу была беременна, и я не хотел рисковать.       Потом Марка бросила девушка. Он вроде бы воспринял это спокойно, но я видел — внутри что-то в нём сломалось. Он пригласил всех на вечеринку по случаю дня рождения. Мы с Лу пошли. Я попросил её не пить, ведь это лишний вред ребёнку. Но она меня проигнорировала. Сильно перебрала. И прямо у меня на глазах поцеловала Марка.       Урод даже не удивился. Будто всё время и ждал этого момента. Схватил её, прижал к стене, полез под юбку. Лу не сопротивлялась. Я думал, это мне показалось. Если бы я их не растащил, они, наверное, и потрахались бы при всех.       Я не помню, как вышел с той вечеринки. Всё будто затянулось дымкой. Я не смог уехать домой. Я не мог говорить. Ничего не мог. Просто снял номер в отеле и остался там до утра. Когда вернулся — её уже не было.       Она собрала вещи и ушла. А потом я узнал, что избавилась от ребёнка ещё на седьмой неделе. А я, идиот, всё это время верил ей.       Тогда во мне действительно что-то разорвалось. Терпение иссякло. Сменил свои номера. Телефоны. Я сжёг квартиру, в которой мы жили. Сжёг всё, что хранило воспоминания. Единственное, что у меня осталось, — её чёрная резинка для волос. От неё я до сих пор не смог избавиться.       Конечно, после всего, что произошло… я не мог оставить Марка в живых. Он получил своё, но после того, как Кадзу разрешил мне присоединиться к якудза. Ведь если бы я тогда не сделал этот выбор, меня бы давно не было. А мною тогда двигала жажда мести.       Я приехал домой ближе к часу ночи. Снял куртку, разулся. Умылся, но даже так не смог стереть желание зайти, проверить её. Думал, найду её спящей или с привычной упрямой скукой на лице. Но гостиная встретила меня тишиной и какой-то странной пустотой.       Я сделал шаг вперёд и включил свет. Лу лежала на полу. Сначала я подумал, что ей стало жарко — или что она упала во сне. Но когда подошёл ближе, сердце сжалось: бледная, вспотевшая, едва дышащая.       — Лу? — позвал я, но голос прозвучал скорее раздражённо, чем встревоженно.       На столике вибрировал её телефон. Я схватил его и отключил звонок, даже не взглянув на имя абонента. Присел рядом, коснулся лба ладонью. У неё была высокая температура.       Я аккуратно подхватил её на руки.       — Пойдём, пташка… — вырвалось резко. Я замер.       Я так давно не называл её так. Слово вырвалось само — спрятанное где-то глубоко, вытесненное, забытое. Но сейчас оно всплыло, затуманивая разум. Сердце сжалось от боли при виде её такой беспомощной.       — Йо… нас… — прохрипела Лу, когда я уложил её в постель.       — Я здесь.       — Мне… так… холодно…       — Сейчас… — Я укрыл её пледом чуть плотнее, чем следовало.       Дальше всё было на автомате. Я ушёл в ванную, смочил тряпку в холодной воде, нашёл жаропонижающие, хотя я знал, что они ей не помогут. Её температуру ничего не могло сбить. Так бывало и раньше. Лу редко болела, но если уж случалось — тяжело. Врачей она не переносила. Что парадоксально: ведь сама была врачом.       Я вернулся к ней с маленьким тазиком воды. Лу вся вспотела. Я раздел её и аккуратно протёр всё тело.       Я не должен был волноваться. Не должен — и точка, но… И именно в этом «но» было дело. Я не мог не волноваться. Она была моей женой. Чокнутой, странной, безрассудной, порой до невозможности глупой… Но я видел, как она сожалеет. И я не хотел причинять ей боль, потому что мне от этого было только хуже… Больнее.       Когда я впервые увидел её в больнице — всё внутри сжалось. Странное, нелепое чувство. Я тогда подумал, что сойду с ума от переизбытка эмоций. Вроде бы я держался. Но это было только вроде.       Я до сих пор ходил с этим идиотским гипсом. В ту ночь я перепил, как последняя скотина, и гонять на байке было явно не лучшей идеей. Так бы я не встретил Лу снова. Но где-то внутри, глубоко, жила крошечная часть меня, которая радовалась этому. И это очень бесило.       Ночью она несколько раз просыпалась и тут же снова отключалась. Я помог ей выпить немного воды, поправлял плед, слушал её бормотание. Хотя, честно, не понимал ни черта.       Она была здесь. Я был здесь. И я подумал… может, у нас действительно есть ещё один шанс?       Ближе к утру я всё-таки немного сбил температуру. Её продолжало знобить, поэтому я укрыл её сразу двумя пледами. Нос был забит, она едва дышала ртом. Поначалу она сопела, а потом раздался тихий храп. Это заставило меня невольно усмехнуться — значит всё-таки смогла уснуть.       Я ушёл в ванную, чтобы слить воду, уже включил воду, чтобы прополоскать тазик, и вдруг даже не спустя и пять минут… зазвенел будильник.       Серьёзно? Когда она вообще успела его поставить?       Когда я вернулся, она уже очнулась. Я подошёл, отключил эту писклявую дрянь и присел рядом, прикоснувшись к её лбу, спустился к щеке. Всё было в порядке.       — Спи.       Она кивнула в полусне и почти полностью спряталась под пледом, укрывшись до самого носа. Наверное, хотела спрятаться от всего. Даже от меня. Я остался рядом. Просидел так до самого утра, не в силах отойти. А потом… прилёг рядом, решив, что места для двоих прилично достаточно.       Я услышал какой-то шум в ванной и почти вскочил с постели. Лу рядом не было — значит, это, скорее всего, она. Но… вдруг она упала? Потеряла сознание? Не выдержав, я зашёл в ванную без стука.       Лу сидела на унитазе, широко зевая. Увидев меня, чуть не подпрыгнула — глаза округлились, будто я застал её за чем-то запретным.       — Всё нормально?       Она быстро кивнула. На ней была тонкая белая майка без лифчика и серые трусики. Но я задержал взгляд на её взъерошенных медовых волосах.       — Ты будешь тут ждать? — пробормотала она, явно пытаясь сохранить спокойствие.       Теперь кивнул я. Не видел в этом ничего странного. Лу была моей женой. Даже если порой обиды прошлого застилали мне взгляд, я любил её, видел в любом состоянии. И, чёрт возьми, для меня она всегда оставалась красивой. Но вслух я, конечно, этого сейчас не сказал бы.       Она поднялась, натянула бельё, с самым невозмутимым видом слила воду и быстрым шагом прошла мимо.       Нашла чего стесняться, идиотка, когда я наизусть помнил каждую крошечную родинку на её теле.       — …Рики… — услышал я, едва шагнув за порог спальни.       Голос Лу был сдавленным, осипшим. Но я точно различил это имя. И этого оказалось достаточно. Я встал за её спиной, не говоря ни слова. Она не заметила. Или сделала вид, что не заметила; возилась с одеждой, пытаясь накинуть на себя что-то поприличнее, одновременно прижимая телефон к уху.       — Спасибо. Да, мне немного лучше… И… прости. Постараюсь отдежурить три смены подряд.       На том конце послышался грубый голос малыша Рики. В нём была какая-то неприятная самодовольность. Но всё отпадало сразу же в тот же момент, когда я видел, как мальчишка рвётся защищать её. Это было достойно уважения. Я не разобрал всего разговора — слышимость была фиговая, — но уловил:       — Нет, отдыхай. Твой… — Помехи. — …борзеет? Я могу…       И этого оказалось достаточно. Я не дал ему договорить. Протянул руку и молча выдернул из её рук телефон. Лу даже не стала сопротивляться. Я выключил звонок. Лу затаила дыхание и тяжело выдохнула, словно готовилась к удару. Она ждала, что я упреку или, наверное, даже оскорблю. Но мне не хотелось этого. Не сейчас.       — Как ты?       — Йонас, послушай… — Она подняла взгляд, замерла. В её глазах промелькнуло удивление, может, даже растерянность. — Лучше. Спасибо… тебе. Я… думала, это всё сон… — слабо усмехнулась она, будто сама себе не верила.       Голос был хриплым. Пальцы, которыми она поправила выбившуюся прядь волос, слегка задрожали.       — Ты вчера ничего не ела? — спросил я, всё ещё глядя на неё. — У меня не было лекарств.       — Эм… да. Только кофе. Да и сейчас вроде нет особого аппетита что-то есть, — ответила она и отвела взгляд.       Я нахмурился.       — Ты не пьёшь кофе.       Она прикусила губу. Я задержал взгляд на пару лишних секунд.       — Уже… приходится. И… это… ну, в общем… прости. Я не хотела мешать. Пойду. Ты спи. И… ещё раз извини.       Я смотрел на неё и не узнавал. Это была всё та же Лу — и одновременно совсем другая. Как будто кто-то заменил её, научился говорить её голосом, двигаться, как она… Эти жесты, мимика… Они сводили меня с ума.       Это была маска? Временная роль, чтобы добиться моего внимания, чтобы я поверил её игре? Или просто моя Лу повзрослела? Где девчонка, что могла устроить скандал из-за того, что я задерживался на работе?       Бывшая Лу не извинялась. Никогда. Ни за что. Даже когда… Я сжал челюсть от злости. Гнев отдался эхом в груди. Я стоял в тишине, прислушиваясь к странному ощущению внутри. Но Лу уже исчезла.       Я пошёл следом. Не знаю зачем. Просто хотел видеть, что она будет делать, как поведёт себя… Мне нужно было знать — что она делает, как дышит, куда пойдёт.       Лу легла на диван в гостиной и закуталась в плед. Сложила руки на животе и уставилась в потолок. Такая маленькая, бледная, простуженная… Я отвернулся, пошёл на кухню. Хотел отвлечься. Холодильник встретил меня пустотой — несколько банок пива и пара просроченных сэндвичей.       Давно я не ел дома. И, естественно, больше не готовил. Раньше я готовил для Лу, пока она валялась в кровати и делала вид, что ещё спит, или сидела на подоконнике с книгой, завернувшись в мой свитер. Она всегда говорила, что я пересаливаю, но потом почти облизывала ложку, закатывала глаза и просила добавки.       От одного взгляда на неё сердце оживало, хотя долгое время я верил, что уже мертв.       Ничего не говоря, я вышел из дома.       Сейчас бы — на байке, с ветерком, как раньше. Сорваться с места, забыть обо всём… О ней… обо всём. Но это чёртово препятствие — гипс на руке — напоминало, что я пока беспомощный идиот. Приходилось водить машину. Рука очень сильно ныла при каждом движении. Обезболивающие уже почти не помогали — приходилось глотать их горстями, просто чтобы сосредоточиться и не сорваться на каждом углу.       В голове была мешанина. Мысли шипели, перебивали друг друга. Я не мог думать, не мог дышать, не мог просто быть.       Все вокруг считали меня конченым психом. Да так оно и было. Я жил с этой тенью внутри с тех пор, как приехал в Токио, привык. Но с Лу… с ней мои демоны замирали. Не исчезали — просто становились тише. Прислушивались. Как будто и у них внутри было что-то человеческое, или они до сих пор были привязаны к ней.       Я не понимал, что со мной. Что за дрожь, что за пустота в груди, которую хотелось заполнить только одним человеком — ею.       Она так сильно изменилась. Сейчас она стала взрослой, сдержанной, словно совсем другой женщиной. И я… хотел заботиться о ней. Просто быть рядом и нести ответственность за неё, как мужчина. Как её мужчина. Я хотел любить её, такую, какая она теперь. Но в то же время… я больше не был тем Йонасом, что когда-то мог молча терпеть её срывы. Глотать всё, только бы Лу была рядом. Только бы осталась.       Я изменился. Стал жестче. Циничнее. Но внутри… внутри всё ещё оставалось место для неё. Только теперь — по-другому.       Но я не хотел её прощать. Поцелуй — это измена. Не важно, насколько всё было спонтанно: пьяна ли она была, зла, на эмоциях — не имеет значения. Был один щемящий душу факт — она изменила, когда сама же подозревала меня в этом гнусном поступке. И не с кем-то чужим, не с каким-то случайным парнем на вечеринке, а с моим другом. С человеком, которому я доверял.       Я не мог это понять. Не мог это проглотить. Как бы сильно ни любил — это было слишком. Это приносило невыносимую боль. Такой противный яд, который разъедал всё изнутри: уважение, гордость, воспоминания… веру. Но иногда, когда она была рядом, я забывал обо всём. Один взгляд — и сердце сжималось. Как будто я снова был тем парнем, который готов был на всё только ради одной её улыбки.       Я хотел начать с чистого листа. Очень хотел. Но каждое воспоминание впивалось занозой в грудь. Это было тяжело. Да и, если быть честным, я не был уверен, что хочу прощать. Измену не прощают. Её заглушают, делают вид, что простили, но она всё равно гниёт внутри. Прощают только наивные. И, наверное, где-то глубоко во мне всё ещё жил такой — наивный, глупый Йонас, который продолжал любить женщину, сломавшую ему жизнь.