Акт 1. Гости с неба

      — Кто я?       — Хоббит… — он кружит у рядом со столом, предвещая крики, визги, возможно его пугала сковородка, передаваемая из поколения в поколение, на которую он предприимчиво поглядывал: сразу грохнет, или пожалеет? А он не Гэндальф, исчезать мистическим образом не научился, зато как партизану из лесу в лес скакать получалось. Даром, что эльф, и одомашненный. Чуть-чуть.       Булочки уж больно кошерные, — слово-то какое, — пахли восхитительно. А в его лесу таких, увы, не пекли. Как минимум потому, что электричество у них не работало, как и прочая техника.       Всё дрова и дрова, и те сырые, а конвекторные электропечи — это не по эльфийской магии, у них орехи, дичь, грибы, да ягоды, да костры в небо. И те давным давно не жгли. Всё позапрещали — пожары же! Долго думать, почему былки не такие вкусные не вышло.       — Это ещё почему? — камни в свой огород слушать было мало кому приятно, но и полотенце та отшвырнула вроде как любя, но и смолчать он не мог.       — Потому что не замужем, и характер стервозный, — тут незваный гость был прав, увиливая от лопатки, которой эти самые пироги в печь закладывали.       Вот вроде Яга уже не та, и изба по новому отделана, всё по фэншую. И вода в избе есть, и электричество, но что-то не менялось, хотя времена, когда закладывали на этой лопате девиц, да красных молодцев в печь, чтобы зажарить и съесть, давно прошли. Хотя, таких засунешь… Они тебя этой лопатой и огребут, и сами в печь затолкают, не ценит молодежь сказочных законов, а пряничные кузины лукоморских ведьм мрут в своих печках.       — Потому и стервозный, что не замужем! — прилетело мрачно нео-эльфу, от нео-Яги, фырчащей себе под нос.       — Вот видишь, дома постоянно сидишь, приключениями тебя не выманить, совсем уже одурела со своими ложками-поварёшками, как Голлум, чес-слова, — эльф притулился по ближе к банке варенья, бочком ушаркиваясь от соседки по кухне, хотя вернее хозяйки, но не суть дела.       — Кто бы говорил, фей окаянный, булки на стол, — безапелляционно, будто леший с орденом на волшебной таможне.       — А варенье? — будто ещё был шанс на торги, а пузатая банка как самый драгоценный рубин в шахте манила с колдовскую силою!       — И варенье, и мёд, и орехи, я из чего торт делать буду? Не из твоих же потрохов, фей-ушастый, — ведьмы в дремучем лесу были суровые…       — Но я же эльф, — даром, что обмельчал.       Он всё ещё был эльфом, хоть и домушником. Так было хотя-бы безопаснее, но хозяева в Альбионе были какие-то шуганные и в последнее время, чуть ли не в зашей гнали с хат, квартир и чердаков. Новая политика об угнетении и запрета «порабощать» магические расы, с уклоном на их права, совсем испохабила привычный уклад жизни.       Раньше как, ты делами платишь, помогаешь по дому, дому хранишь, за дитятими пригляд держишь, а тебя в ответ кормят вкусной магией! Сейчас же маги норовят толкнуть тебе какую-то фигню из повседневной обихода простецов, монетки медные, бумажки разноцветные, совсем уже того со своими приколами.       Эльф горестно вздохнул, да проводил глазами булку, пока Яга продолжала свои застряпухи.       Магии было маловато, а жить где-то надо было. Тут хочешь не хочешь, и магам продашься за крупицы силы. На воле такое не срабатывало, сейчас и в добровольном наемничестве не помогало.       Магия.       — А ты мне зубы не заговаривай, нечисть. И не хоббит я, я — Баба Яга, — по больному ей всё-таки прилетело, — ведьма прогрессивная, хоть и консерватор, — а Гэндальф, увы, не из моей сказки — этот гад быстроногий, бегает больно быстро! Аферист окаянный, пол царства со своим орифлеймом замучил, — сволочь.       Ругательства так и лезли из ушей, а длинная борода старого знакомого мелькала эфемерные бельмом перед глазами, как и набившие искомину лимонные дольки.       — Чего, женится обещал?       — Хуже, настойку из молодильных яблочек испохабил, кота обварил, жарптицу без перьев в саду оставил, украл птенца, кот больше сказки на цепях не рассказывает, русалка песни на нём не поёт, цепи заложили в ломбард, русалку в океанариум отправили для другой сказку, - нехватка кадров, - дуб спилили и пустили на паркет ещё при Царе Горохе! — хотя про дуб и царя-самодура она от души приплела, слыхала, что из сучка одного дуба два кукольника-шарманщика выстругали по пацаненку, а что там дальше было, одному автору известно.       Запрет на полёты в ступе всё ещё обижал практичность, а светить исподним верхом на метле, которую раньше доблестные бабы-ёшки вместо руля использовали, мало кому хотелось. Даже если тебе всего сто пятьдесят, нормы приличия никто не отменял, Ягу укусил домострой.       Совсем очешуели. Все лукоморье извели! Даже Горыныча хотели Китайцам на мишуру продать к новогоднему фестивалю!       — На сапоги, — фей поджал лапки к груди, горестно вздохнув, — скороходы.       На мгновение тот изменился в морде лица, будто не ложку мёда навернул, а олимпийскую амброзию…       — Вот бы Смауга туда…       — Куда? — Яга замерла, оглядываясь в прогрессивную рожу соседа из тривосьмого леса, который в туманном называли Средиземным, но всё-таки лесом, потому что царством магическим Туманный Альбион давно не был, а из города эльфа выгнали и тот допрыгал аж до самой избы.       — На сумку, кожаную, — мечтательно протянул мелкий эльф, затрепетав ушами, как пропеллерами.       Того и гляди, взлетит от счастья.       — Ага, и на сапоги, и на тапки, и на кафтан, и на кушак, с вышиванкой, жалко шкуры твоей хлипкой ни на что из этого не хватит, — высокий силуэт замер в дверях, пророкотав вместо приветствия.       — Оо, Семён! — уже Яга расплылась в мечтательной улыбке, накручивая вьющийся волос на закрюченный палец. Суставы уже были не те, даже если ведьма была ещё ого-го в отличии от своего прототипа в эти годы.       Действие яблок всё же сходило на нет, а вид колдовки буквально вопил, что старая калоша и есть калоша. Но пока ещё не совсем состарившаяся, являя миру, в лице названого Семёна, гордый сороковник с замыленными в программе обмоложения парочкой стольников, а может больше.       Обсуждать свой возраст Яга стойко не любила.       Сколько бы не пыталась вилять радикулитным задом, да заманивать к себе в избу спутников, уставших с дороги, пока ничего не выходило. Те либо взяли в трясине, либо уходили глубоко в лес и снова туда же — все в болото, да на раздолье мавкам.       Потом свищи их по буреломам, да и не кикимора она, чтобы по лесу скакать трезвой сайгой.       Простоквашинский Шарик ещё в прошлом веке устроил своими фотоохотами миграцию бобров в её лес, либо те просто проходили мимо, от чего пол леса теперь по колено в воде…       Да и должен же кто-то по хозяйству помогать, воды из колодца натаскать, колодец новый выкопать, дров наколоть? Мужик в доме, в конце-то концов!       Но пока, всё сама и сама, как самая настоящая женщина, у которой между ног кощеевы яйца, в одной руке топор, за спиной метла, во второй приклад винтовки, а всё остальное стоит в фамильной ступе, дожидающиеся своего часа.       — Здоровья тебе, Ягиня Фоминишна, — великан раскланялся, — сто лет благ в твой дом.       — И тебе не хворать, Семион Самуилович, проходи, добрым гостем будешь. Баньку иль по какому делу?       — По делу, Яга Фоминишна, — не стал отвлекаться от насущных вопросов названный Семён Самуилович, блистая чёрными латами и змеиными глазами.       Брауни забился куда-то под стол, под презрительный взгляд Хатуль Мадана, что последнее время эдак лет двести прибывал в унынии. Его красивейшую и прилестнейшую музу, гений рыбьей красоты, ещё при царе самодуре репортировали в море. Эко, нарушались права мифических тварей, а то что антураж сказки теряется, так это не страшно.       А то, что гений рыбьей красоты, как больная бутулизмом рыба издохнет в море, это никого не волновало, тем более, рыба была речная, а уж то, как на неё соленая гадость подействовала... страшно было представить, а кот в свою очередь нёс траур по своему гению...       Оно видите ли всё по феншую, гринпису, а не по волшебному вдохновению! Чего с них, политиков взять… Кот гордо отвернулся в печи, заводя заунывную трель на гусельках, которые по приданию ещё Садко посеял, а кот выиграл в сказочный покер…       Если раньше знание о Ученом Коте были признаком образованности, то за бугром признаком русского репатрианта в израильской психбольнице, а не того, что мир сошёл с ума и как это Коту Котофеевичу Мышкину присвоили ученое звание за умение базлать в марте и сказочно красиво пиздеть. Эх, а вот раньше!...       — Там какое дело, Яга…       После было не до воспоминаний. ***      — Гости с неба говоришь?       — Да       — На черном горыныче?       — Больше, железный, коптящий, как баня по черному, вон в то болото упал!       — И псих в сияющих чёрных доспехах был?       — Да! Дартом себя называл, как его там, Ведером… Ведроном… Вейдером…       — Душил кого-то?       — Лягушек, комаров и мушек, — хором обозначили пострадавшие.       — Один?       — Девка с пацаном в бронелифчике ещё в чащу леса унеслись с какими-то жестяными Иванами…       — Так, говоришь, Дарт Ведрон на черном аккламаторе брякнулся в наше мышкинское болото и душил местных?       — Йод какой-то искал, зарубить клялся… Вот те хрест провославной, бабка!       — Типун тебе этим крестом в лоб, это не из нашей сказки!       Яга чем дольше слушала, кусала губы, ещё чуть-чуть и взвыла раненой белугой.       Хохот содрогнул ёлки, посыпались шишки, кусты завяли.       Гостей из космоса надо было отлавливать, и выдворять обратно, туда, откуда упали.       Ещё ей тут тёмных кибер-лордов не хватало с его выводком. Ишь ты! Повадились чужие огороды-болота портить.       Навки, павки и кикимора с лихами суетились, держа женский совет, обсасывая новости. Пора тряхнуть стариной.       Кто-то шёл поправлять кочки, кто-то заводи, кто-то путать тропы, чтоб ещё больше запутать. Где кусты пригласить, где валежник, где окоп соорудить, куда лучше силки перетянуть.       Щелкнув затвором, Яга поправила краповый берет.       — Ну-с, с Богом! ***       — Почувствуй Силу, Люк! — квакала ушастая лягушка, замотанная в ветошь, повторяла из раза своим старческим голосом тоже самое, что когда-то ему втирал Кеноби.       Пару лет назад.       Большего Бен не говорил, кроме того, что на всё в этом мире воля Силы.       Люк верил, но как-то с натяжкой.              А в то, что в его жизни творился какой-то лютый треш он знал и без всякой Силы.       Названный Люком, тяжко шибанул по жирному комару, жадно присосавшемуся к уху, которого слышал громче, чем неведомую «Силу».       В какой-то миг захотелось зашибить и Йоду, который как-то не особо стремился идти на контакт, а время бежало, утекая сквозь чьи-то призрачные пальцы.       Укусы зудели, расчесывались и соответственно пухли, соразмерно зачесываемой дичи, которую квакал престарелый жаб.       Новый избранный не питал тёплых чувств ни к болотам, ни к плотоядным видам лесных просторов, ни к зелени, ни к жужжащим тварям, после укуса которых можно было подхватить, если не малярию, то уши как минимум превращались в пельмени, а нос в опозновательную шишку, будто Люк был пропасшим забулдыгой, а не юношей двадцати с хвостиком лет.       К сарлакам, такую романтику.       И Силу тоже.       Психующий Избранный, Силой просушил свои тряпки, вытянул разбитый крестокрыл из болота, упавший в него, как стрела с небес, из какой-то до исторической сказки, гулявшей по галонету, предусмотрительно спрятав тот под мхом, нарубив лапника, — ремонт обещал быть долгим.       Всё это — под покровом ночи и подальше от болота Гранд-магистра, что больше пиздел про Тёмную сторону в его душе, чем действительно двигал необразованность в джедайских делах Скайуокера от уровня чайника до профита.       Вооружившись светошашкой, герой, разворачивающейся в Лукоморье межгалактической семейной драмы, решил, что утро вечера мудренее, и завалился спать там, где стоял.       Действительно, утро вечером…