Отражение

      — Нях, просыпайся, — Дэлай тряс за плечо своего распластавшегося наискось по широкой кровати брата-близнеца.       Недовольно мыча, подобрав свисающую с края руку, тот отвернул лицо к стене и принялся шарить когтями по сморщенной простыне в поисках свалившейся на пол подушки, дабы накрыть ею голову. Пропажа всё никак не обнаруживала себя, и от этого Хансур постепенно просыпался, собирая воедино размазанные по черепу осколки разума. Наконец начав осознавать происходящее, восставший резко поднял голову, рассеянно глядя перед собой.       «Неужели проспал?» — было первой тревожной мыслью, взорвавшей едва включившийся мозг. К приходу брата, с которым они вместе отправлялись на службу, он обычно уже успевал более-менее привести себя в порядок, начиная тормошить своё бренное тело техническими средствами сильно заранее.       Все пять будильников на тумбочке дружно показывали три минуты восьмого.       …И тот факт, что стояли целёхоньки, говорил о том, что они даже не пытались нарушить богатырский сон знатно переутомившегося накануне комитетского мистика. А это значит…       — Какого кардана, Дэл? — Хансур бухнулся лицом в обслюнявленный матрас. Чтоб в его законный, заслуженный выходной…       В голову тут же комом прилетели брюки, пребольно брякнув пряжкой ремня о висок. Сверху чуть мягче спикировала рубашка.       — Вставай, у нас важное дело. — Взбудораженный утренней пробежкой, свеженький, в отличие от него, Дэлай не мог усидеть на месте, грохоча ящиками комода и их содержимым. — Я хотел сказать ещё вчера, но ты был… как всегда. Да где же они…       — Опять я виноват, — закатив глаза, покачал головой Хансур, насильно отталкиваясь от кровати: всё-таки просто так, по всякой ерунде, брат не стал бы его тревожить. Отодвинув в сторону тряпки, скинул тяжёлые непослушные ноги на пол и, поставив локти на колени, свесил с плеч никак не желающую просыпаться буйну голову. Обычно на это уходило не меньше часа. И стоило жизни паре будильников. — Давай, что там у тебя? — прикрыв глаза ладонью, сжал пальцами виски.       Сладкая вязкая темнота. Как же она была прекрасна... горяча, как объятия любимой…       — Не у меня, а у нас, — с этими словами в его свободно висящую между ног правую ладонь настойчиво въехала пара барабанных палочек, а следом предусмотрительный Дэлай сунул под нос чашку крепкого кофе с перцем.       — Издеваешься? — Хансур поднял лицо на брата, с трудом удерживая открытым один глаз. — Семь утра…       — А через месяц мы выступаем на разогреве у самих «Астральных Бродяг», — вывалил Дэлай без всяких прелюдий. — Я уже договорился. Только представь: центральная площадь Сар-Ирама, огромные экраны, новейшее оборудование, неоновый дым, прожектора, ревущая толпа… — говоря, он мечтательно вёл рукой вдоль линии горизонта.       «Ты когда-нибудь договоришься…»       — Дэл, ты астрала поел?.. — спустил его на землю Хансур, отложив палки на кровать. — Где мы и где «Бродяги»… Нет. Не-ет. — Однако к чашке всёж-таки приложился, прогоняя утренний сушняк, а вместе с ним и остатки сна.       — Не пытаясь прыгнуть выше головы, летать не научишься, — философски заявил Дэлай, подойдя к окну, глядя в хмурое графитовое небо Незебграда. — Представь, какой это трамплин…       — Это — позорище, — переиначил Хансур, сверкнув глазами. — У нас ни клавишника, ни басиста, ни костюмов… Да и я… — едва разогнавшись, он резко сник; взгляд скользнул в сторону пары костылей, которые коварный доброжелатель предусмотрительно убрал подальше от кровати. — Я вообще не в форме...       — Ты никогда не будешь в форме, — укоризненно выдохнул тот и с чувством постучал когтем по крепёжному элементу для маски: — В своей голове. Даже если будешь сидеть на месте Хвата, безупречно отрабатывая его партии. Так что допивай свой кофе и пошли. У нас неделя. В субботу они будут нас смотреть. Подготовим три песни на выбор. Думаю, «Память», «Вера» и «Выживший» самое то. Новые пока светить не будем. Да они и по стилю не подходят…       «Спасибо, что не завтра…»       — Вдвоём? — усмехнулся Хансур, вообразив себе этот оглушительный стыд в следующую субботу. Напрягать разбухшие извилины и лезть в мысли брата было лень, и он предоставил заядлому болтуну возможность самому артикулировать содержимое его шальной головы.       — Остальные придут к десяти. Да-да, я их тоже уже нашёл и даже выдал партитуры. Басист вообще на опыте — вы с ним быстро сработаетесь.       — Буквально за день, ага... — Хансур не разделял его энтузиазма ни на йоту. — Слажаемся, как родные… Слушай, может, тогда и вместо меня кого-то найдешь, раз такой шустрый? А я лучше это… — кивнул на остывающую постель, — к работе продолжу готовиться?..       — С Рысиной я тоже порешал, — вскинул ладонь авантюрист-продуман, понимая, к чему был тот сарказм: вечерами после службы этот астральный стахановец, как правило, не блещет умом и продуктивностью, порой и вовсе засыпая на ходу — какие уж там ударные репетиции. — Она оценила твою пятилетку за два месяца и согласилась, что это заслуживает недельного отпуска. Вот и поработаешь. Как умеешь.       На очередной выразительный взгляд, подчеркнувший последнее, Хансур не ответил, продолжая смотреть кирпичом в ответ. Попытки походя вразумить от самовредительских переработок уже давно на него не действовали даже в качестве подколов.       — Ты — сердце, Нях. Без тебя никак... — смягчил тон провокатор, опустив распушенные перья. Однако видя всё тот же непробиваемый скепсис на лице брата, подошёл, положил ладонь на его голое плечо и сжал пальцы: — Всё. Будет. Хорошо. Доверься мне. А я верю в тебя.       Хансур горько усмехнулся и опустил взгляд в чашку. Конечно, он знал, что брат не лукавит — он действительно так думает. Так же как и знал, зачем на самом деле всё это делает. Он ценил это. Но легче от этого не становилось. Гнёт ненавистной реальности превозмогал всякую поддержку.       — Ты же так хотел этого, — ища его взгляд, Дэлай присел на корточки. — Даже больше, чем я. И так просто сдаёшься?..       — Я просто реалист.       — Дуралист ты, — Дэлай хлопнул его по бедру, чуть не расплескав кофе, и резко поднялся. — Такой шанс выпадает не каждый день. Знаешь, чего мне это стоило?..       — Ничего? — улыбнулся Хансур, дразнясь.       — Вот именно! — сверкнул глазами Дэлай и, сложив руки на груди, отвернулся, дальше говоря через плечо: — Так что встал, оделся и пошли. Мы должны сделать это. Нет, не так: мы сделаем это! — подкрепил слова указательным пальцем. — Вон хотя бы… в память о Нэше… А там, может… и Минх услышит нас и скорее вернётся… «Отражение» будет жить! Хочешь ты этого или… хочешь. Понял меня? И не спорь. ***       Он не любил это место: лязгающее, жужжащее, грохочущее, сверкающее, мельтешащее. Его было слишком много для обострённого восприятия мыслителя. Возможно, если бы он мог хорошо ощущать запахи, то ещё и изрядно смердящее — изменённое тело оградило его хотя бы от этого.       Другие помпезно называли Кадаган аллодом с металлическим сердцем, венцом архитектуры и гением инженерной мысли, оплотом технического прогресса и свободы разума. Он же видел сплошной разврат: в одежде, скульптурах, многочисленных плакатах и фресках, облепивших стены, в нравах, мыслях… Исполнив мечту о бессмертии, но лишившись одной из базовых человеческих радостей, его фанатичные соотечественники окончательно помешались... В том числе и на ней…       Ему было душно и тесно среди нагромождений испещрённых голографией высоток, к которым так тяготели представители его расы. Редкие хадаганские и орочьи сооружения, разномастные торговые палатки, совершенно не вписывающиеся в общую стилистику города, лишь усиливали эффект воцарившегося в нём хаоса. Круглосуточно работающие заводы поддерживали постоянный тревожный вибрационный шум, отзывающийся неприятной дрожью в теле; механизированные средства индивидуальной мобильности, гоняющие по многоярусным улицам без всяких правил, заставляли постоянно быть начеку, а роящиеся над головой дроны создавали ощущение непрерывного пристального внимания, которое он чувствовал буквально кожей. И очень. Очень не любил.       Его раздражали оголтелые хенены, шныряющие по закоулкам в своих джеб-шлемах, ловя каких-то лишь им одним видимых существ, слепо сшибая прохожих. Удручали те из них, что недели напролёт зависали в джеб-клубах, подключённые к системам минимального жизнеобеспечения, лишь бы не возвращаться в тоскливую реальность нового бытия. Не так давно он и сам пытался бежать от неё, используя более традиционные методы, а потому как никто осознавал всю трясину и ужас происходящего. Тогда его спас запоздало пробудившийся брат и, конечно, музыка...       Были здесь и те Восставшие, что шли по пути разумного созидательного прогресса. Ну, так им казалось… Их редко можно было встретить в барах, на концертах, на шумных улицах — обителью острейших умов Империи были мрачные подземные лаборатории, в которых по детальке выковывалось всеобщее светлое будущее. Таким как раз был его брат, в прошлом работавший на Тэпа, помешанный на аугментации и нейробионике, посвятивший себя науке в звании Сарбаза. Однако не забывающий и об их общем увлечении, что зародилось ещё в прошлой жизни, увы, не успевшем развиться во что-то серьёзное... Теперь же, благодаря перерождению в новом мире, бессмертными и совершенными, перед братьями Такхар простирался широкий вольный простор для творчества, стеснённый лишь основными работами во благо Зэм и Империи.       И вечность впереди.       Он не был типичным Восставшим. Сама их природа была чужда ему — он хотел быть просто человеком. Живым. Полноценным. Смертным. Ещё во времена Хикута ему было больно видеть всеобщее помешательство на поиске бессмертия и идеях собственной модернизации. И даже вернувшись после тысячелетнего сна, жёстко разделившего жизнь на «до» и «после», он не спешил уродовать изменившееся тело механикой, храня верность своим идеалам. Лишь череда трагических событий всё-таки вынудила претерпеть модификации, стать одним из Них, из-за чего любимый, уже ставший родным музыкальный инструмент пришлось покорять заново, учась управлять непослушными пальцами. Да, благодаря плодотворному союзу науки и магии, протезирование в какой-то мере позволяло сохранить чувствительность, но всё-таки механика никогда не заменит плоть, способную на точнейшие движения и передачу ощущений.       Он, конечно, не опускал рук, занимался по мере сил и возможностей, однако уже не с тем энтузиазмом, что горел в его глазах, когда был человеком. И без всяких амбиций: таким, как прежде, он уже не будет. А брат, стараясь его поддержать, отчаянно форсировал. Радуясь, как ребёнок, новой реальности, разбившей оковы, открывшей дверь ко всем непостижимым мечтам, молодой восставший рвался покорять бары, площади и стадионы...       После работы, разумеется.       Мимо, едва не сбив с ног, просвистел мана-самокат, неся на себе тройку вечных подростков, выстроившихся плотным паровозиком. «Петушня», — ласково нарекли таких местные орки. И он с ними был полностью согласен. Хлестнувший по затылку ветер бросил в лицо длинную угольную прядь, пронизанную серебринками ранней седины. Но на этот раз Хансур того даже не заметил: огромная бархатно-чёрная сцена, поблёскивающая хромированным оборудованием, пока ещё дремлющая, смотрела на него монументальным божеством с небес, заставляя трепетать внутри. Совсем скоро она засияет тысячами огней, заревёт металлом, зайдётся в ритме его живого сердца. Сердца его возрождённой группы.       Им разрешили сыграть все три песни.       Конечно, ему было страшно. Он не был в себе уверен так, как брат, давно овладевший и механикой, и собственным голосом, который после перерождения стал звучать только интереснее. А у него — всего месяц на подготовку практически с нуля. В груди неприятно сосало, бёдра то и дело атаковала дрожь, но уверенность безбашенного близнеца немного передавалась и ему, щекоча предвкушением триумфа. Он не будет видеть зрителей — глаза скроет непроницаемая повязка, ставшая фишкой, отделяющая от мира, позволяющая лучше сосредоточиться на движениях. Но он будет чувствовать их души, что откликнутся на зов творимой им красоты.       — Ну что, пошли чекаться? — залихватски приобнял оцепеневшего брата Дэлай. — Звукач уже на месте, — кивнул на стильного вида восставшего с наушниками на шее, что орудовал над пультом с множеством тумблеров и ползунков, сосредоточенно глядя в планшет. — Порвём «Бродяг» на тряпки! — и от переизбытка чувств смачно шлёпнул его по заднице, спрятанной под длинной кожаной юбкой, придавая ускорения. Рюкзак с подпрыгнувшими тарелками отозвался приглушённым бздыньком. Пихнув в ответку своё шебутное отражение локтем в бок, Хансур уверенно пошагал навстречу мечте.       Метроном отсчитывал мгновения до старта в темпе восемьдесят. Брат расхаживал по сцене, завлекая зрителей короткой приветственной речью, благодаря организаторов за возможность явить себя миру. Что-то даже шутканул — толпа ответила дружным смехом.       Он больше не боялся.       Он был главным.       Он сам был сердцем, восседая на своём троне под покровительством пробудившегося божества. Недавно обретённые бионические ноги крепко стояли на педалях, обнимая коленями верный малый*.       Время пришло.       Четыре раза коснувшись палочкой ребра тарелки, задавая темп, Хансур отдал команду начинать. Брат ударил по струнам, а спустя восемь тактов вступил и он сам, оживляя мелодию, вплетая в неё свою душу. И толпа приняла её, ответив фейерверком чувств, что были открыты его распахнутому навстречу разуму.       Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему живым. Так, как хотел.       «Отражение» будет жить. Теперь он даже не сомневался.