Жатва

Глава 1. Жатва. V Искра, 18 лет Ночью накануне дистрикт наполняется детскими воплями. Каждый год одно и то же. Им снится один кошмар на всех: ты, чистенький, причесанный, одетый в свежее и нарядное, стоишь на площади. Дамочка в немыслимом прикиде, всплеске ярких противоречивых другу другу красок, в перьях и блестяшках радостно перебирает своими длиннющими когтями бумажки с нашими именами. Она вытаскивает твое. Она вызывает тебя на сцену. И ты идешь. Я не знаю, чего дети боялись до голодных игр, что будило их по ночам, что пробиралось в их сны и мучило, издевалось, заставляло трепетать от ужаса, захлебываться в воплях и бежать по темному дому в родительскую постель. Наверное, они боялись призраков. Или острых ножей. Монстров. Переродков. Всего того, что ждет тебя, если ты действительно услышишь свое имя из уст этой ряженой девицы с нечеловеческим личиком, над которым изрядно потрудился какой-нибудь светила пластической хирургии в Капитолии. С двенадцати лет я не сплю в ночь перед жатвой. С четырнадцати мама с папой перестали уговаривать меня выспаться и набраться сил перед «новым днем». Я не хочу слышать, как называют мое имя. Даже во сне. Я не хочу представлять, что чувствуешь, когда идешь по родной площади в последний раз. Зная, что сейчас начнется что-то невразумительное, ты потопчешься там и тут, помашешь рукой, скажешь пару слов на интервью, а потом умрешь. И дай бог, если сразу, если не придется выживать, если не почувствуешь надежды. Наши часто умирали в самом начале, в бойне у рога изобилия. И клянусь: я видела облегчение на лицах смотрящих, когда они понимали — все, финита для мальчика, финита для девочки, больше не за кого переживать, можно расходиться по домам. Мне осталось пережить последнюю жатву. И я злюсь на себя, потому что начинаю взаправду верить всей душой, всем своим уставшим от семи лет ужаса перед голодными играми сердцем: я действительно никогда не услышу свое имя со сцены. Гидроэлектростанция гудит, грохочет, фыркает, шипит, свистит, волнуется. Я слышу лязг и скрежет — открывают шлюзы. Я не знаю, специально ли первый сброс вод перед запуском ГЭС в работу на максимальных мощностях устраивают именно в ночь перед жатвой. Но это не помогает: я все равно слышу чужие кошмары. Все их слышат. Еще один детский вопль вспарывает ночь, заставляя меня вздрогнуть. Тянусь за курткой, будто мне холодно, будто зубы у меня застучали от холодного ветра, пришедшего с воды. «Осталось пережить одну ночь, одно утро, один день,» — думаю я так громко, как могу. Это помогает, я успокаиваюсь. Одна ночь. Одно утро. Один день. И я буду свободна. Что я сделаю с этой своей свободой? Кем я стану? Я крадусь между бетонными зубами подстанции, к своему тайному месту на самом краю обрыва, где совсем скоро тысячи тонн воды с шипением и яростной силой рванут по желобу, оглушительно врезаясь в каменные стены. Я хочу это увидеть. Я хочу забыть, что мое имя к завтрашнему дню будет лежать в шаре, аккуратно написанное на тридцати двух клочках бумаги. И каждый из них — мой билет в один конец. VII Ларк, 16 лет Просыпаюсь еще затемно, лежу и смотрю в обшарпанный потолок, по которому причудливыми пятнами уже вовсю расползлась плесень. Когда-нибудь она захватит этот унылый дом целиком, и нашему огромному семейству в нем не останется больше места (а его и сейчас, надо сказать, не то чтобы хватает). Я лежу, позволяю мыслям течь, ручеиться по моей еще тяжелой, ватной со сна голове. И вдруг понимаю, что должен сделать. Решение пробегает по моему телу, как импульс электрического тока, заставляет глаза распахнуться, тело подняться с кровати, ноги — мерить шагами комнату (четыре с половиной к окну, четыре с половиной к двери). Решение великолепно, удивительно в своей простоте. Оно изящное и мощное. Да. Да! Это то, что мне нужно. На меня волной нахлынывает ослепительная ясность. Я тихонько смеюсь. Образ Куан встает перед глазами. Как живая. Огромные миндалевидные глаза, в которых пляшут черти, хищная улыбочка, ямочка на одной щеке, щербинка между зубов, острые ключицы, тонкие длинные руки, а дальше так сладко, что даже представлять больно. Куан, сука ты последняя. Куан, ты разбила мне сердце, и я придумал, как тебя проучить. Потому что ну нельзя так поступать с хорошими парнями. II Корт, 14 лет «Мне не о чем волноваться,» — напоминаю я себе, поправляя форму в сотый за утро раз, — «Баркс доброволец. В этом году уйдет он, не я. От меня нужно только выглядеть достойно перед камерами, когда будут брать интервью». Я репетирую перед зеркалом. — Нет, мы не стали прощаться. Мой брат уезжает за победой. Ставьте на него, и удача будет с вами. Улыбаюсь своему отражению и так, и эдак. Раздумываю, не подмигнуть ли журналистке. Намекнуть, что я тоже ничего, что могу дать жару и, собственно, дам его, когда придет мое время. Но это не сегодня. Мне не о чем волноваться. Баркс — лучший в классе, через неделю ему исполнится восемнадцать. Прямо в день, когда начнутся голодные игры. Он убьет кого-нибудь в день своего совершеннолетия. Может, нескольких. А может, он и сам… Нет, Баркс лучший в классе. Гордость академии. Его ждет будущее: яркое, интересное, сытое. — Ставьте на него, — повторяю я, чуть меняя интонацию. Бракс стоит в дверном проеме и посмеивается. — Ну ты и дурень, Корт. «И удача будет с вами,» — передразнивает меня брат и начинает ржать. Что-то в этом смехе мне не нравится, что-то меня пугает. В этот смех как-будто забралась одна фальшивая нота, истерическая, и каждый раз, когда она звучит, Баркс начинает смеяться громче, как будто ему тоже не нравится собственный смех, как будто он хочет эту фальшь спрятать подальше. На лице у Баркса выступают слезы, он смахивает их своими длинными и цепкими пальцами. — Вот что я тебе скажу, — успокоившись говорит Баркс, понизив голос. — Слушай внимательно, может, однажды это спасает тебе жизнь, братец. Это нечестно. Нечестно, когда лучших у нас забирают убивать и умирать. — Но это большая честь, Баркс! — Восклицаю я и в суеверном страхе оглядываюсь по сторонам, хотя и так знаю, что нас никто не слышит, что мы одни. — И ну необязательно же умирать. Ты ведь действительно лучший в классе. — И мог бы быть лучшим где-нибудь еще, а не на арене. И лучшим в чем-нибудь еще, а не в убийстве испуганных детишек. То, что говорит Баркс — это ужасно. Это преступление, крамола. Мне хочется его переубедить ради его же безопасности. Долго с такими мыслями не живут, а я хочу, чтобы Баркс жил очень долго. Он правда этого заслуживает. Я начинаю тараторить, выхватывать из своей памяти лозунги, смешивать их, вплетать в свою речь, получается какая-то бессвязная ода Голодным Играм, президенту Сноу, трибутам и даже переродкам. «Нет Голодных Игр — нет мира». — Это ты, конечно, замечательно стелешь, братец, — перебивает меня Баркс, и в глазах его горит какой-то нездоровый огонь. Голос его становится задумчиво-вкрадчивым, он говорит тягуче, нараспев. — Вот только скажи мне честно. Если бы не было у нас в этом году такого замечательного добровольца, самого лучшего в классе… И вот они называют твое имя. Ты бы так же думал, а? Ты бы радостно пошел на сцену, дрожа от предвкушения, сходя с ума от счастья, что сейчас послужишь наивысшей цели? Ты сам готов? Хочешь на голодные игры, а, братец? — Да. — лгу я, не моргнув и глазом, — да, Баркс, я хочу. Я лишь жду, когда буду готов, когда придет мое время. Улыбка у брата получается совсем уж непохожей на улыбку. Просто губы растягиваются, щеки поднимаются, зубы обнажаются. Я смотрю в глаза брата, в глаза ходячего, дышащего, улыбающегося мертвеца. — Ну, бывай, братец. — говорит Баркс. — мне нужно пережить еще завтрак в собственную честь от Академии. Встретимся на площади. — Да, — растерянно отвечаю я, — бывай. И понимаю, что теперь мне есть о чем волноваться. Наша жатва в этом году заранее спланирована и отрепетирована. Четко отработанный сценарий, присланный прямиком из Капитолия после того, как имя добровольца стало известно. Они хотят попробовать что-то новенькое. «Очеловечить профи». Да, прямо так и написали нам в сопроводительном письме к сценарию. Сначала вытягивают мое имя. Крупным планом мое лицо. Я хмурюсь, кусаю губу. Баркс вызывается добровольцем. Капитолийцы у своих экранов визжат от восторга: Баркс как будто в последний момент решает защитить младшего брата. Все написано, отрепетировано, меня даже заставили постоять похмуриться перед камерой, искали «идеальное выражение лица». Мне с самого начала не нравилась вся эта история. Я волнуюсь, ужасно волнуюсь. Что будет, если Баркс откажется играть свою роль? IX Алия. 17 лет У нас с Хайриком был такой замечательный план, а я все испортила. Узнала позавчера. Ничего не вышло. Это был последний шанс. В очереди на регистрацию все молчат. Я вижу: там и тут на лицах шевелятся губы — подсчитывают, сколько раз написали в этом году их имена. Мы — простые люди. Мы обрабатываем зерно, месим тесто, выпекаем. Мы заняты хлебом, жизнью. Мы не думаем о смерти чаще, чем того требуют обстоятельства. И мы хотим жить. Только жить, ничего более. Плодить жизнь, растить, смотреть, как она приумножается. Смерть — это лишнее. Смерть — это всегда случайность. Если, конечно, речь не о голодных играх. На арене смерть наших — закономерность. Мы выращиваем хлеб. Мы создаем жизнь. Мы не умеем убивать. И, если уж на то пошло, то и умирать мы тоже не умеем. Мы уходим первыми. Всегда грязно, нелепо, суматошно. Там, где смерть, яд, переродки, мы лишние. Иногда кажется, будто наши на арене специально подставляются под первый попавшийся топор или нож. А план был стройный, надежный. Я должна была стоять в этой очереди совсем другой. Неприкасаемой. Бумажек с моим именем в шаре бы не было. Ни одной штучки! И неважно, сколько тессеров я взяла. Мы с Хайриком так старались. Мы были уверены, что все получится. Я брала тессеры, не считая. Мы с ним отлично прожили этот год. От меня требовалось только одно, а я не справилась, не смогла. Подойти к регистраторше, протянуть руку, и вот — почти неощутимый укол (повезло, у нее легкая рука), я смотрю, как на кончике указательного пальца выступает капелька крови… Кровь, кровь пришла в этом месяце, как и в прошлом, как и в позапрошлом. А мне казалось, я почему-то была уверена, что в этот раз все получилось, даже гладила живот, говорила с ним или с ней, рассказывала сказки. Десять месяцев назад среди наших прошел слух. Как будто девочка из одиннадцатого, чье имя назвали на жатве, вышла на сцену и шепнула их сопровождающей, что она беременна. По телевизору этого, конечно, не показали, но девочку сразу вернули обратно и переиграли девчачью жатву, вытянув другое имя. Все знают, что жатва идет не совсем в прямой трансляции, там задержка как раз для таких непредвиденных обстоятельств. И мы с Хайриком подумали, что это же классно. Ребенок лучше смерти. И тессеров можно брать, сколько нужно, у нас впереди целых десять месяцев, чтобы спасти меня от жатвы. Я не стану считать, сколько раз написано мое имя. Я вообще не стану думать. Ноги сами несут меня на площадь, а я начинаю дрожать от страха и обиды. Вижу подруг. По моему лицу, на котором отпечатался ужас, девочки понимают, что ничего не вышло. «Хайрик — мудак,» — зло бросает Вита и крепко-крепко обнимает меня, — «Я же говорила, нам не дают забеременеть до девятнадцати, я ведь предупреждала вас всех, что быть такого не может, что в одиннадцатом ничего подобного не случалось…». Вита все говорит, говорит, а я очень стараюсь не заплакать, но вдруг понимаю, что слезы давно уже катятся по щекам. VIII Ярна, 12 лет На площади собирается весь город. И все равно, мне не отделаться от ощущения, что площадь эта слишком большая для нашего скромного дистрикта. Многие из нас взяли с собой работу. Рядом со мной Нидл хмурится и что-то бормочет себе под нос (она кривится, когда слышит свое имя, и постоянно критикует родителей за недостаток воображения: «ощущение, что им вообще пофиг было, удивительно, что до сих пор не предложили мне стать первым добровольцем от наших за всю историю игр. С таким-то имечком»). У нее на пяльцах просто очаровательная вышивка: неизвестная мне маленькая птичка на тонкой ветке взмахивает крыльями, готовится взлететь. Тонкая работа. Я вижу, как блестит на солнце золотая нить. Ей влетит за то, что она унесла вышивку с золотой нитью домой. По правилам нельзя. Конечно, Нидл не уволят, любая работница с проворными пальцами у нас тут на вес золота, но влетит ей знатно. Может, даже оштрафуют. Если, конечно, через полчаса эта вышивка не будет валяться на земле. А зная Нидл, она точно оставит ее здесь, швырнет, еще и каблуком потопчет, если назовут ее имя. Я не такая. Я не люблю нарушать правила. Я делаю все, как надо, как написано, как сказано. И вот я думаю — может, это как-то поможет? Хотя бы только сегодня, в самую первую для меня жатву. Может, это меня как-то спасет? III Нолан, 18 лет Флора Веттель подходит к микрофону в своих немыслимых босоножках на высоченной прозрачной платформе и в блестящем, переливающемся змеиной чешуей, обтягивающем мини-платье. Прикид даже не кричащий, просто вопящий (и надо полагать, о пощаде: на ее здоровенной заднице ткань еле держится). Клянусь, одно неловкое движение, и эта каравелла испортит мне все шоу: жители Панема прильнут к телевизорам вовсе не для того, чтобы оценить мою маленькую шалость. Что ж, в таком случае, приму поражение с достоинством. Разгадку века — что у Флоры под юбкой: танго, стринги или ничего, мне при всем желании не затмить. Лекса, надеюсь, уже давно закончила со своей частью работы. Мне приходится верить, что она не подвела. Напоминаю себе, что Лекса сомневается лишь во второй половине плана. Первая, когда я ей все выложил, вызвала у нее прямо-таки детский восторг, чуть ли не в ладоши захлопала. Флора пару раз постукивает по микрофону, проверяя звук, перетаскивает его на пару сантиметров влево, машет оператору, тот поднимает палец вверх. Она у нас деятельная. Сомневаюсь, что в других дистриктах эти ряженые бабенки из Капитолия сами готовят сцену к Жатве. Флора дает знак мэру — скоро начало. Настроение у мэра сегодня просто шикарное — его младшей месяц назад исполнилось девятнадцать лет. Кажется, он вот прямо сейчас пустится в пляс. Представляю, как мой маленький ушлый код бежит по Капитолийской навороченной технике, ныряет в ее самые потаенные уголки, отравляет ее моим гневом, моей ненавистью. Лекса, как и в прошлом году, помогала с подготовкой оборудования для трансляции. Еще бы — лучшая ученица, почему бы не заставить ее в награду за прилежность готовить заклание для своих друзей, родных и себя любимой? Мы решили, с нас хватит. Лекса пронесла флешку. Лекса заразила сеть нашим бешенством. Если у нее не вышло, то я ничего не теряю. Наоборот, приобретаю жизнь и свободу (разумеется, при условии, что удача будет со мной, и Флорина потная ладошка не коснется моего имени). Сцена пустеет. Звучат фанфары. Мэр выходит из-за кулис, зачем-то машет нам всем рукой. Толпа молчит. У нас одно на всех угрюмое выражение лица. Мы встречаем его самодовольную тощую фигуру немым укором. Даже если твои дети избавлены от этой страшной участи, и тебе больше не нужно с замиранием сердца следить за тем, как наша милая Флорочка копошится в чаше с именами, прояви ты хоть толику сочувствия к другим. К детям, трясущимся от ужаса, к родителям, которые уже давно не понимают, каким богам молиться об удаче. Сукин ты сын. Сейчас огребешь по полной. Мэр успевает только приосаниться, открыть рот и начать нас приветствовать. На огромном экране, во всем своем монументальном великолепии раскинувшимся за его спиной, вместо флага Панема вспыхивает моя небольшая шалость. Мы с Лексой постарались на славу, почти год готовили этот плакатец. В гниющем, уже местами обнажившем свои косточки, трупе угадываются черты Амперы, нашей прошлогодней трибутки. Она лежит в деревянном ящике, в каком их возвращают нам домой. Вместо соломы, на которую их укладывают, мы положили ее на блестки и разноцветную мишуру. Жирный червь выглядывает из пустой глазницы. Руки вцепились в открытку с видом на особняк президента Сноу. У нее вспорот живот, и черной бездной зияет ужасная рана. Рисунок вышел до ужаса натуралистичным. Ампера умерла не так. Ей пробили голову топором в бойне у рога изобилия. Но наше изображение не должно быть правдивым, главное, чтобы все выглядело эффектно. Так и выглядит. Замешательство толпы, моментально отведенные от сцены объективы камер, испуганный взвизг Флоры, пунцовое лицо мера тому подтверждение. Важен посыл. Для тех, кто тупой, мы подписали: ВСЕ ЕЩЕ НРАВИТСЯ СМОТРЕТЬ? Время действовать. Экран начинает мигать, но вирус сильный, борется. В запасе есть несколько секунд. Я смотрю на небо, умопомрачительно прекрасное. Делаю долгий вдох. Вскидываю руку и кричу: «я доброволец!». Пока я быстро иду на сцену, удивляясь проворности толпы, расступающейся передо мной, Лекса решается. «У вас два добровольца!» — летит мне в спину ее зычный голос. Я жду ее на сцене. Не могу сдержать самодовольной улыбки при виде исказившегося от злости личика нашей обожаемой Флоры. Как мы и предполагали, она растерялась, не остановила трансляцию, и теперь наш с Лексой протест непременно пусть на секунду, а все же мелькнет на всех экранах Панема. Только сейчас замечаю, что по прозрачной платформе Флориных босоножек бегущей строкой ползут лозунги Капитолия. Я начинаю истерически смеяться и ничего не могу с собой поделать. XI Сенна, 15 лет За работой мы поем. Дома всегда звучат песни. Матери убаюкивают младенцев, дети развлекают друг друга. Мы — певчие птички. Живем среди садов, полей, среди природы и земли, которая требует от нас внимания, заботы, бесконечного монотонного тяжелого труда. Она благодарит нас. Океанами пшеницы, сочными сладкими яблоками, которые я так люблю, шумными зелеными лесами. Сейчас мы трудимся на жатве. Пшеница созрела, мы ее убираем. Потом отправим в девятый, и она вернется к нам хлебом и мукой. У нас в разгаре своя жатва. И каждый год мы не понимаем, зачем мы теряем время на чужой и такой ужасной? Наша жатва — жизнь. Их — смерть для двух из нас. Четвертого июля в дистрикте никто не поет. Это наш протест: тот, который мы можем себе позволить. Даже птицы как будто затихают. Даже младенчики засыпают под нежное тихое шиканье — их молодые уставшие, мечтающие о толики свободного времени матери не позволяют себе привычных колыбельных, чтобы ребенок поскорее уснул. Во всем дистрикте тишина. Никаких трелей, никаких переливов. Только один раз все же звучит музыка. Гимн Панема, который включают они. Он уже отгремел. Обращение президента Сноу уже показали на экране. На сцену выходит Глинда. Улыбается своими неестественно гигантскими губами (все липкие, блестящие, покрашенные зеленой помадой). Она кокетливо поправляет кошмарную высокую прическу: две косы, завернутые наверх, как змеи, что вот-вот бросятся друг на друга. Она желает нам счастливых Голодных Игр. Дамы, как всегда, первые. Глинда медленно подходит к чаше, окунает руку, я вижу, как пальцы ее касаются самого дна. Она немного копошится среди бумажек. Вытягивает имя. Сердце замирает. Как когда делаешь «солнышко» на качелях. Улыбка у Глинды какая-то кровожадная. Она медленно возвращается к микрофону. Мне становится сложно дышать. Я дрожу. Тревога сдавливает горло. Глинда медленно разворачивает бумажку. Читает. — Сенна Моу! — Сенна Моу! Где ты, милая? Выходи к нам на сцену. В голове абсолютная звенящая пустота. Как когда после целого дня покоса останавливаешься посреди поля и провожаешь глазами закатное солнце. Как когда собираешь ягоды в лесу и уходишь все глубже и глубже, почему-то уверенная, что не потеряешься. Как когда всю ночь не спишь из-за того, что у братика режутся зубки, а маме уже давным-давно надо хорошенько отоспаться, и ты обнимаешь маленькое тельце, поешь ему тихонечко песенку, и вдруг он обмякает у тебя на руках и крепко-крепко засыпает. Я думаю о хорошем. О том, что видела в этой жизни, что узнала. Я иду вперед, на сцену, на смерть. И вспоминаю, как однажды сильно заболела, и мама все кружила вокруг меня и заваривала самый вкусный ромашковый чай на свете. Как один раз поцеловалась украдкой с мальчишкой из школы. Как братик сделал первые шаги и прямо в мои раскрытые объятия. Столько хорошего было. Я запираюсь, ухожу туда, в воспоминания. И больше меня не пугает протянутая Глиндой рука и ее хищная улыбка. I Оникс, 17 лет Папа горячо жмет мою руку: — Поздравляю, сынок, ты всего добился. Мама смахивает тыльной стороной ладони непрошенную слезу: — Помни, сынок, ты все сможешь. Ты лучший! Я в тебя очень-очень верю! И она стискивает меня в крепких объятиях. Я смотрю на нашу комнату для прощания, увешанную портретами побывавших здесь трибутиов. Ищу глазами его. Папа все вещает мне о том, что как лучший преподаватель боевого искусства в нашей Академии он научил меня всему, что приведет к победе. Мама лепечет, что я вернусь, даже глазом моргнуть не успею. Вернусь победителем, маминой радостью, папиной гордостью. Он улыбается с портрета, играет мускулами. И я хочу спросить у мамы с папой, но язык почему-то не поворачивается: десять лет назад моему брату они говорили то же самое?