###

Мне скучно в этом городе Я ищу приключения Не трахаю фанаток Но сегодня исключение Я вижу что ты чувствуешь Ко мне это влечение Растлю тебя, а утром Не придам этому значения Секс в туалете клуба Ты не расскажешь подругам Как я брал тебя там грубо И чем водил по губам *** Всего за один год контрастный дуэт Саске и Наруто набирает обороты и раскручивается среди молодежи преимущественно женской аудитории: подростки с нестабильной психикой, ищущие острых ощущений на концертах. Явно дешевле, чем психотерапевт. Вопреки всем ожиданиям, на это выступление собирается весь город, плотно утрамбованный в единую массу. *** Выступать становится с каждой секундой все труднее: пальцы стираются в кровь и мясо об серебристые вены гитары. Кажется, что барабанные перепонки тоже вот-вот лопнут от непрекращающегося пульсирования. Уши словно набиты ватой от невыносимого грохота. Еще и вечно мельтешащие конечности рук и ног Наруто — он скачет по сцене, надрывно поет и кивает золотистой шевелюрой в такт музыке, стряхивая пот и летящие в разные стороны локоны. Зрелище ужасное, но людям почему-то нравится. Танцпол освещен неоновыми цветами, которые тут же пропечатываются на обратной стороне век Учихи разводами. Ядовито-красный, кричащий фиолетовый и тошнотворно-зеленые цвета мелькают с бешеной скоростью, вызывая почти неконтролируемую, близкую к эпилептическому припадку, реакцию. Его глаза — глаза гитариста — нуждаются в замене. Словно две перегоревшие лампочки. Не видно ровным счетом нихуя. Взгляд лишь то и дело цепляется за несколько ярких нефорских голов в самом центре. Края и верхние ряды вообще сливаются в однообразный черно-каштановый пейзаж. Глаза Учихи последний раз прилизывают первый ряд, и… Опять она. Учиха знает эту фанатку в лицо. В основном потому, что она старательно посещает все их с Наруто концерты. Слишком старательно. Так, что практически становится неотъемлемой частью каждого их выступления. И это, как ни странно, раздражает. Раздражает этот свитер цвета прокисшего молока, который словно сошел с распродажи сешки. А юбка, кажется, вообще сшита из обрезков, найденных под швейной машинкой. Экономия во всей ее красе. И как ей денег на билет хватило? И волосы эти, неяркие, не примитивные. Выцветшая в стиральной машинке фуксия. Цвет грязной сакуры. Неспелой вишни. Раздражает даже не сам цвет, а необходимость напрягать извилины, пытаясь подобрать хоть какое-то адекватное описание. Нужно взять себя в руки и прекратить эту бессмысленную игру в слова. Этот цвет волос не стоит таких усилий. Саске демонстрирует завидное постоянство: он неизменно уходит со сцены раньше своего напарника. Этот блондин с обезоруживающей искренностью не уйдет, пока не вытянет все презенты из рук поклонниц, сидящих в первом ряду, не сделает с ними пару селфи с различными фильтрами, делающими лицо неузнаваемым и выглаженным до такой степени, словно по нему прошлись утюгом. Ожидание за кулисами чувствуется почти физически: следующая группа переминается, словно на иголках, почесывая залаченные в три слоя ирокезы и нервно елозя руками по рваным джинсам. Саске поднимает с пола оставленный ранее бутылек с водой, осознавая, что жидкости остается лишь горло смочить — от нервов он выпил почти все еще до начала выступления. А теперь ощущения обостряются в самом низу живота, которые жалобно, противно потягивают. Бак нужно срочно слить. Он ныряет в кишащее месиво из дергающихся конечностей и потных футболок. Его зажимают со всех сторон, впиваются в ребра, обдают дыханием, перебродившим дешевым энергетиком, и слепят вспышками экранов — тычут ими, как щупальцами. Его кокон из скрещенных рук — хлипкая преграда. Он просачивается сквозь людей, вымачиваясь в этом соленом мареве чужих прикосновений до самых костей. Лицо его медленно каменеет. А впереди, над всем этим, пульсирует неоновая надпись WC — привлекает Учиху, как мотылька на огонь. Еще и кокетливо подмигивает перегоревшими лампочками. Ему точно туда. Саске с размаху дергает ручку двери и заходит в помещение. Вымощенная потрескавшимся кафелем тропинка ведет вдоль наспех прикрученных кабинок. Прямо напротив заляпанное зеркало. Учиха устало рассматривает собственное отражение, искренне удивляясь местному гадюшнику. По сальным волосам он проводит сухой ладонью всего раз, зачесывает свои колючки назад, чтоб в глаза не лезли. Поправляет галстук, расстегивает ворот драной, душащей рубашки. И, наконец, заходит в кабинку, вызывая скрипучий кашель расхлебанной двери. Молния поддается легко: пальцы стягивают язычок вниз, ощущая, как тугая ткань податливо расходится, освобождая пространство. Подушечки слегка покалывает от прикосновения к металлическим зубчикам. Он долго не церемонится — через секунд пятнадцать воздух снова разрезает мгновенное «вжух» изношенных до рваных полос джинсов. Однако, вместе с этим звуком в кабинке замешивается другой, уже знакомый писклявый голос несмазанных петель. Саске, слегка оглянувшись через плечо с заготовленным на кончике языка «занято, блять», тут же замирает — фигурой, жутко тощей и ниже его на голову, оказывается та самая девчушка из зала. Преданная фанатка или местная сумасшедшая, раз позволяет себе подобную выходку. Вместо привычной колкости, на удивление, из его рта вылетает вполне логичный вопрос: — Ты че тут делаешь? — Учиха разворачивается уже на сто восемьдесят градусов, лицом к лицу, с досадой подмечая детали ее портрета: прежде нечеткие черты лица, видимые только со сцены в неоновом свете, сейчас приобретает болезненную четкость. Учиха с каким-то непостижимым усердием рассматривает каждую ресничку, перепачканную тушью, качество которой вызывает у него серьезные сомнения. И, несмотря на свою полную некомпетентность в вопросах макияжа, он абсолютно уверен — они не должны осыпаться под веками темными дорожками. Розовые локоны, липкие от пота, поглощают, навязчиво лезут на ее пухлые губы, заставляя их казаться лишь частью ее волос. И глаза эти, больше напоминающие зеленый неон, от которого Учиху уже давненько начало подташнивать. — Можно фотку? В ее руках поблескивает преклонного возраста смартфон, явно поживший свое. Обтянутый чехлом с дешевыми стразами, он тщетно пытается скрыть трещину, расползшуюся по половине экрана. Выглядит скорее сюрреалистично, чем стильно. И все-таки Учиха чуть ли слюной не давится от такого огромного количества наглости в столь миниатюрной девице — парадокс. — Чего, блять? — его брови сводятся в центр лба с невероятной скоростью, буквально за считаные секунды вырастают вопросительные складки. — Ну, фотку… — девушка еще раз потряхивает прикрученным к руке телефоном и сахарно улыбается, аж зубы сводит от этого приторного личика. — Тебя после выступлений нигде не поймать, а мне ну очень-очень надо. Вот я и проследила. Он устало выдыхает: высвобождает из легких за день накопившуюся усталость, которая давила на грудь, как бетонная плита. Учиху ведет, буквально мажет по стенкам кабины. Ноги гудят, а глаза цепляются лишь за этот нежно-розовый обрывок. — Не фотографируюсь. Делает шаг — и стопорится. Выйти из кабинки оказывается не так просто: девушка, не скрывая злого удовольствия, преграждает путь. — Меня зовут Сакура. Сакура Харуно. — Не интересует. — Я ваша фанатка типа. Каждый концерт посещаю, туда-сюда. — Лет сколько? — Не переживайте, мне есть восемнадцать. — Супер, поздравляю, — слова, произнесенные с таким надрывом, на который только и хватило его актерского мастерства, наотрез отказываются клеиться к этому каменному лицу. — Богатый жизненный опыт. Сакура только тихонько хихикает, судя по всему, не в состоянии разглядеть ядовитый сарказм в речи кумира. — Что на счет фотки? — реснички невинно вздрагивают, смаргивая еще сильнее крошки туши. — Типа, допустим, услуга за услугу… Выдох Учихи рассыпается пористой пылью, но взгляд-предатель, соскальзывает вниз сам собой, цепляясь за мелочи: как юбка лепится к бедрам, как колготки-сеточка, дешевые и рваные, вгрызаются в кожу рубцами. Всего на две секунды в голове Саске щелкает кадр, и сука, так отчетливо: как эти колготки, словно пузырчатая пленка, трещат по шву, обнажая под ней кожу — персиковую, гладкую, без единой волосяной луковицы после лазера. Блядство. Он уже совсем без тормозов, раз в голову начинают приходить такие отвратительные, отзывающиеся внизу живота тянущим чувством мысли. Отвратительные мысли. Он сам отвратителен. — Услуга? — под ленивым туманным взглядом вдруг искрятся блики, дергаются радужки. — Уверена, что понимаешь, на что идешь, предлагая свои «услуги»? — Вполне. — Сомневаюсь. Иди гуляй, пока я действительно не согласился. Но она не уходит. Сакура впитывает его отказ, как губка — разбухает от него, становясь больше, наглее. Ее улыбка не гаснет, а расползается, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы. Дешевый винир или просто хорошая генетика? Саске уже ненавидит эту неопределенность. Сакура внезапно оказывается слишком близко, слишком тесно. Прижимается к нему всем телом вплотную. Просачивается сквозь поры Учихи, стремясь слиться в одно целое. Он отчетливо чувствует каждую косточку ее таза, каждое ребро. Она почти болезненно худая, отчего ее натиск кажется еще более нелепым. Его собственное тело, измученное концертом, обманутое адреналином и выхлопными газами толпы, отзывается. Глупо, по-животному. В паху тупо ноет, сжавшись в тугой, неудобный комок напряжения. Блять. — Отвали, — шипит он, но в его голосе уже нет прежней ледяной силы. Внутри, под ребрами, где-то в районе солнечного сплетения, уже закипает густая эмоция. Любопытство к собственной мерзости. Что она сделает, если он перестанет отталкивать? Если выпустит на волю эту токсичную ярость, что копилась от каждого ее взгляда, от каждой навязчивой розовой пряди? — А если не уйду? Вопрос тяжело повисает в воздухе. А ведь дышать и так почти нечем: Учиха находится здесь дольше запланированного, оттого все тело и зудит, отзывается пошлой чесоткой в паху. Все слишком грязное. Мерзкое. Так почему это вызывает противоположную реакцию? Освещение — гниющее, желтое, от умирающей лампочки где-то сбоку. Оно заливает лицо Сакуры мертвенным светом, превращая розовые пряди в грязную вату, а зеленые глаза — в мутные лужицы. И в это же мгновение его рука — та самая, что только что в кровь терлась о струны — взлетает вперед. Пальцы впиваются ей в челюсть, большой и указательный смыкаются на точках под скулами, принудительно приподнимая лицо. Кожа под его пальцами прохладная, слегка липкая от клубного марева. Эти зеленые неоновые диски в ее глазах резко сужаются, как у кошки на ярком свету. Улыбка тоже замирает, застревая где-то между наглостью и испугом. — Тогда заставлю. Сакура не отвечает. Вместо этого она опускает взгляд. Прямо туда, где ткань его джинс уже изменила геометрию, предательски выдав его с головой. Глаза Харуно задерживаются на этом месте. В них нет ни стыда, ни паники. Есть какое-то омерзительное, хищное любопытство. — Сомневаюсь. Вижу, тебе нравится идея, — даже от ее легкой хрипотцы у Учихи пиздануто тянет. — Ну один кадр, ну пожалуйста-пожалуйста. На память. А я, к примеру-у, ну… отсосу. Никто не узнает, клянусь. — Ебнутая. — Да расслабься. Услуга за услугу, помнишь? Как он мог забыть. Ее миниатюрные руки по-хозяйски, до смешного нагло находят выступ на плотной ткани его джинс. Харуно медленно, но настойчиво оглаживает контур, вызывая у Саске кратковременные, но губительные искажения в экране его сознания. Зрение застилает помутнение — будто кто-то провел жирным пальцем по хрусталику. Мысли, обычно острые и ясные, как лезвие, становятся вязкими. Застревают, спотыкаются об этот простой, примитивный сигнал от нервных окончаний в паху. От ебучей фанатки. Учиха сдается. Он запрокидывает голову назад до хруста позвонка. Ее колени быстро щелкают о холодный кафель. Сакура выверенными движениями расправляется с пряжкой ремня, нащупывает опухолевую ширинку и тянет металлическую пластину вниз под знакомое жужжание. Он смотрит поверх ее розовой макушки на потрескавшуюся краску двери, пытаясь найти в этих хаотичных линиях хоть какой-то смысл, точку опоры. Но не находит. Харуно прижимается лицом к тому месту, где ткань была уже мокрой от его предвкушения. И трется щекой. Жест одновременно по-детски глупый и вместе с тем невероятно развратный. Ее ресницы, усыпанные комками туши, оставляют на серой ткани два легких грязноватых веера. Ее губы обхватывают его через ткань слишком внезапно. Тепло и влага жгут кожу сквозь барьер. Саске инстинктивно зажмуривается. Веки смыкаются с силой, способной раздавить стекло. Внутри черепа тоже все пиздецки гудит. Будто все содержимое черепной коробки — мозги, нервы, воспоминания — взбивается в однородную вибрирующую массу. Образы мелькают с бешеной скоростью: вспышки неона, потные лица фанатов, золотые волосы Наруто, который сейчас, наверное, все еще раздает автографы. Все еще чистый, не запачканный этой дешевой сортирной грязью. Сакура не медлит. Пальцы девушки залезают под пояс, и холодный, грязный воздух толчка касается его кожи. Мерзость. Член, пробывший в тесном, почти болезненном заточении целый концерт и еще добрых пять минут этого порочного торга, вырывается на свободу с животной решимостью. Он пружинисто выскакивает из-за последней баррикады — растянутой резинки боксеров. Нагретая, напряженная головка шлепается о ее нижнюю губу, оставляя на блеске влажный, полупрозрачный отпечаток. Первое прикосновение кожа к коже. Учиха изображает короткий, прерывистый выдох, когда ее взгляд бьет снизу вверх: две узких прорези под полуприкрытыми веками, откуда льется ядовито-зеленый свет фар. Улыбается она так же — ядовито. Теперь он боится представить, что будет, когда эта наверняка такая же токсичная полость ее рта наконец обхватит его член. Оставит ли химический ожог? Его обычно холодный и расчетливый мозг сейчас выдает ему короткие, обрывистые кадры самого похабного порно. Язык Сакуры, шершавый и горячий, проводит по всей длине снизу вверх, собирая соленую каплю предсмазки на самом кончике. Руки гитариста подлетают, придерживаются за сальные стены кабинки, будто эта конструкция вот-вот рухнет. На деле грозится рухнуть лишь конструкция ног Учихи, внезапно ставшая такой ватной. Расшатанной. Невесомой. Потом ее мягкие губы обхватывают головку, а рука плотно сжимает основание. Голова Сакуры начинает двигаться быстрее, губы сжимаются туже. Он чувствует, как ее язык бьется о самый чувствительный участок под головкой, как ее зубы иногда опасно задевают кожу. Это так неидеально. Непрофессионально. Но чертовски эффективно. — Блять. Не торопись, — его голос, заглушаемый звуками клуба, доносящихся из-за стены, звучит хрипло и совсем тихо. — И зубами не царапай. Чертово животное наслаждение — видеть ее с такого ракурса. Розовая макушка, двигающаяся в мерном, зацикленном ритме; пальцы, цепкие и грязные под ногтями, впивающиеся в его бедра до белых полос; тени под скулами, натянутыми от напряжения; пухлые, омерзительно мягкие губы, блестящие от смеси ее слюны и его смазки. Натуральный блеск для губ. Сакура контролирует темп, глубину, давление. И он, Саске Учиха, ненавидящий потерю контроля больше всего на свете, позволяет. Потому что каждый толчок ее головы вперед, каждый влажный звук, каждый спазм в ее горле, когда она пытается взять глубже, заводит его до сумасшествия. И где-то в туманных глубинах сознания Саске отмечает про себя забавную находку: кажется, это единственное, чем можно было заткнуть этот ее наглый, вечно болтающий, вечно требующий чего-то рот. Нашел, блять, применение. Ирония ситуации отзывается в нем коротким, глухим смешком. Внутри него все натягивается, как струна. Таз горит. Мышцы живота и бедер сводит судорогой. Учиха пытается думать о чем-то отвратительном, чтобы сдержаться, продлить этот позор. Думает о потных носках Наруто в раздевалке, о засохшей плесени в углу душа, о вкусе дешевого энергетика, который купил сегодня по нихуевой скидке. Но его мозг отказывается работать — в нем только мокрый жар ее рта, ее приглушенные всхлипы. А потом Саске не выдерживает. Рука взмывает и впивается ей в волосы. Он чувствует под пальцами теплый, потный скальп, сбитые в колтуны пряди. И тянет, несильно. Толкает ее голову глубже по инерции своего бедра. Ему нравится. Черт возьми, как же это отвратительно нравится. Этот полный контроль, эта власть над тем, кто только что диктовал ему условия. Он снова направляет ее, уже грубее, задавая ритм короткими, резкими толчками бедер. Каждый раз, когда головка упирается в мягкое небо ее глотки, а ее губы растягиваются до предела, по его животу разливается греющее, ядовитое тепло. Звуки становятся громче: хлюпающие, причмокивающие, прерывистое хрипение ее дыхания через нос. Сакура не сопротивляется, наоборот. Починяется этому внезапно грубому руководству. Позволяет ему вести, позволяет его руке в ее волосах диктовать ритм. Ее губы раздвигаются шире, принимая его почти до самого основания. Горло девушки сжимается вокруг него болезненно туго, едва ли подавляя рвотный рефлекс. Блядство. Контроль трещит по швам. Спазм начинает коваться где-то в глубине, в самых потаенных проводах его тела. — Сейчас… — предупреждение хрипло вырывается из обкусанного рта. Его накрывает. Горячая, густая волна выстреливает из него пульсациями, каждая из которых бьет в ее горло. В приоткрытые принимающие губы. Учиха чувствует все: как его плоть прыгает у нее во рту; как ее гортань сжимается, пытаясь проглотить как можно больше спермы за раз; как капли вытекают с уголков ее губ, пачкая подбородок и эту дешевую, дурацкую кофту. Хуже не сделает. Наоборот. Теперь она хотя бы перестанет носить этот позор. И только когда последняя, слабая пульсация сходит на нет, его тело обмякает. Саске откидывается на дверь, как тряпичная кукла, выпуская из рук розовые пряди. Дыхание рвется из его груди. Воздух в кабинке теперь пахнет по-новому: поверх вони мочи и сырости повис резкий, тошнотворно-сладкий запах спермы. Осознание подкатывает лишь спустя время. Только что он кончил в рот своей фанатке — Сакуре Харуно. И — какая ирония — это было самое интенсивное, самое реальное ощущение за весь этот ебучий искусственный день. Она медленно поднимается, опираясь на стену кабинки. Ее колготки-сетка шуршат. Сакура достает из кармана тот самый треснутый телефон. — Фотка, — хрипло напоминает она, вытирая рот тыльной стороной ладони. Он коротко кивает. — Одно условие. — Какое? — Убирай этот ебучий фильтр. Сакура, шатаясь, занимает позицию рядом, кривя милую мордашку. Мордашку, которая только что, минутой ранее, послушно принимала по самые гланды. Саске даже жаль, что это записать не вышло. Кадры были бы отменные — возможно, он даже отметил бы ее в соцсетях. Учиха встает рядом, скрещивая руки на груди, глядя прямо в черную, поглощающую дыру камеры. Вспышка озаряет кабинку на мгновение, резче любого неона.