Когда и если

Лето. Оно дышало зноем, трепетало на горизонте от марева, наполняло воздух ленивыми голосами цикад, запахом соли, перегретым асфальтом и каким-то временным чувством свободы, будто всё можно начать с чистого листа, стереть, забыть, пересобрать. Но не для неё. Не для Софии, не для него. Всё, что они пережили, не укладывалось в рамки каникул или беззаботного отдыха. У каждого из них было прошлое, от которого не спрячешься в холодной воде или под лёгким покрывалом на пляже. И всё же она пыталась. Пыталась как могла. Каждый день — это выбор: не рвать, не спрашивать, не напоминать. Сделать вид, что ничего не было. Что не было дневника, крови, рваных криков, бессонных ночей и поцелуев, которые казались спасением. Просто лето. Просто жара. Просто жизнь. София выбирала этот путь с упрямой решимостью, почти детской, и вместе с тем — пугающе взрослой. Потому что, если она даст себе расклеиться, всё треснет окончательно. Джереми чувствовал это нутром. Он знал, что между ними застыла не просто тишина, а нечто большее — напряжённое ожидание. Как перед бурей. Как перед взрывом. Но каждый день проходил в молчаливом компромиссе. Она не говорила. Он не спрашивал. Потому что, если спросит — уже не отмотать. Не отступить. А так они могли хотя бы делать вид. И всё же внутри него что-то металось, горело, клокотало. Он знал, что сходит с ума от её молчаливого присутствия, от того, как она мельком смотрит в его сторону, как небрежно касается плеча, проходя мимо, как смеётся с кем-то по телефону, не с ним, не так, как раньше. Это убивало. Потому что однажды, перед телевизором, она произнесла: «Второе». И он помнил — каждую черту её лица, каждый вдох, с которым она это сказала. Он поверил. А потом засомневался. Потому что это прозвучало слишком легко. Потому что она не дрожала, не прятала взгляд, не растерялась, как это делают люди, когда открываются. Она просто сказала — как будто ничего. А может, это и было ничего? Парень сидел на лавочке, убивая себя мыслями, как вдруг увидел её — как будто мир щёлкнул пальцами и послал ему пытку в самом прекрасном её проявлении. София шла по дорожке, медленно, в черном закрытом купальнике, который подчёркивал каждый изгиб, и лёгкое полупрозрачное парео обнимало её бёдра, скользило по ним, словно второе дыхание. Волосы были чуть растрёпаны, кожа — загорелой, будто покрыта медом. И в ней было столько жизни, столько силы и покоя одновременно, что он на секунду забыл, как дышать. Рот пересох, сердце сбилось с ритма. Она прошла мимо, даже не заметив его, а может — сделав вид. И в ту самую секунду Джереми захотел её так, как не хотел ничего в своей жизни. Это было не просто влечение — это была ярость и тоска, желание и потребность, бешенство и нежность. Он представил, как её ноги обвивают его талию, как губы раскрываются под его прикосновением, как она издаёт звуки, которые он ещё никогда не слышал, но чувствовал в своей крови. И тут же — стыд. Паника. Он отшатнулся мысленно от этих образов, как от огня. Как он вообще мог? Как мог думать о ней так, когда даже не знал, что с ней? Она была тише обычного. Странная. Отстранённая. Он готов был поклясться, что она уже пошла к какой-нибудь ведьме, попросила обратить её в вампира, или готовится прыгнуть в пасть к оборотню, лишь бы не быть слабой. Лишь бы стать кем-то. Неужели это её план? Просто не показаться слабой? Или отомстить? Почему она не уехала в Орлеан? Почему не побежала за истиной, как это сделала бы Елена, Кэролайн или любая другая в её ситуации? Почему она просто… идёт на пляж? Почему не рвёт, не кричит, не рушит? Джереми знал, что это не просто лето. Это — выживание. И он больше не мог быть сторонним наблюдателем. Не мог ждать, пока она сама всё решит. Он поднялся, сжал кулаки, и пошёл домой переодеваться. Потому что неважно, кем она станет завтра — ведьмой, вампиром, кем угодно. Он всё равно будет рядом. Даже если это её уничтожит. Даже если — его.

***

Солнце начинало клониться к горизонту, золотя всё вокруг мягким светом, который ложился на кожу, как шелк, прогревая спины, плечи, виски. Ветер с озера приносил прохладу и запах водорослей вперемешку с чем-то простым, живым — мокрыми волосами, сладкой газировкой, дешёвым солнцезащитным маслом. Люди смеялись, пили, кто-то включил музыку на колонке. Всё дышало жарким, настоящим летом — таким, каким оно бывает в кино. Но не для него. Джереми сидел чуть в стороне, на черном полотенце, в серой облегающей футболке, которая давно прилипла к телу. Его тёмные волосы были растрёпаны, пальцы нервно теребили резинку от бутылки с водой. Он смотрел, как она смеётся. Как её длинные, сияющие на солнце ноги мелькают, как у русалки, как она поднимает руки, отбивая мяч, и смеётся, когда Тайлер, этот чёртов Тайлер, что-то шепчет ей на ухо. Его руки, сильные, нахальные, то и дело касаются её — за талию, за запястье, за бедро, когда она пытается вырваться из воды, и это было… невыносимо. Гилберт смотрел на всё это и чувствовал, как всё внутри сжимается, скручивается в узел. Не ревность даже. Боль. Боль, что не может быть рядом. Что всё разрушил. Что не умеет дать то, что она хочет — лёгкость, беззаботность, флирт и свободу. Он был слишком сломан, слишком стар душой, слишком привычен к боли. Он был тем, кто всегда должен следить, защищать, принимать удары первым. А она… она расцветала. Как цветок на солнце. Легкая, дерзкая, живая. И он не мог подойти. Не мог просто сказать: «Пошли домой», как имел бы право в другой жизни. В той, где они бы просто встречались, просто ругались по пустякам, просто делили мороженое и смеялись, засыпая рядом. В этой жизни он был тенью. Холодной, серьёзной тенью прошлого. Он почти встал, сжав кулаки, чтобы подойти. Чтобы выдернуть её из этой игры, чтобы напомнить, чья она. Чего стоило её признание. Но рядом возникла она — блондинка с янтарными глазами и тонкой татуировкой змеи на ключице. Она наклонилась, обдавая его запахом кокоса и алкоголя, и её голос был лёгкий, летящий: — Хэй, красавчик. Не хочешь развеяться? Бар зовёт, а ты явно не из тех, кто должен киснуть в одиночестве. — Она обвела рукой песок, где его полотенце было единственным пустым. — Пошли. Выпьем за лето, которое ещё не закончилось. И он пошёл. Потому что если не может подойти к ней, то хотя бы сделает вид, что живёт. Что не пуст внутри. Что может, как и она, смеяться, флиртовать, просто существовать в этом солнечном аду. Бар был шумным, разноцветным, алкоголь — липким, как конфеты. Девушки смеялись, задавали вопросы, то и дело касаясь его руки, плеча, колена. Одна из них — с дерзким каре — спросила, есть ли у него кто-то. Он усмехнулся и сказал: «Нет, я свободен». Но это была ложь. Он был связан — кожей, сердцем, мыслями. Он смотрел сквозь пёструю толпу и снова видел её. Софию. Она играла в волейбол, высоко подпрыгивала, хлопала в ладоши, смеялась, и её волосы развевались, как пламя. Она давала Тайлеру пять, обнимала его после удачной подачи, и в груди Джереми что-то разрывалось. Он хотел быть на месте этого чёртова оборотня. Хотел чувствовать её кожу, её дыхание, слышать её смех рядом. Сколько бы он ни пил, алкоголь не ударял в голову. Не стирал её образ. Он знал, что не сможет подойти, притянуть её к себе и поцеловать, а потом списать это на «я был пьян». Потому что он не был. Потому что в нём всё было слишком ясно. Ясно, как она смотрела на него раньше. Как говорила «второе». И как теперь — не смотрела вовсе. У него не было опоры, за которую можно было бы уцепиться, чтобы набраться смелости. Нужно было что-то большее. Толчок. Взрыв. Или страх её потерять окончательно. Что-то, что заставит его вырваться из роли мученика и просто стать человеком, который не хочет больше ждать. Но пока он просто сидел, отвечая на глупые фразы, делая вид, что развлекается, а внутри кричал. Потому что, сколько бы девушек ни было рядом, он знал — всё, чего он хочет, это она. Только она. И он сгорал.

***

Огонь трещал, выбрасывая вверх искры, которые в темноте казались крошечными звёздами, рассыпающимися в дымке тепла и смеха. Кто-то кинул в костёр ещё пару поленьев, и языки пламени лениво взвились вверх, освещая усталые, загорелые лица, бутылки пива, обнажённые колени, закинутые на пледы ноги. Воздух был густым от дыма, соли и запаха нагретой кожи, а где-то на фоне продолжала играть музыка с телефона, тихая, расслабляющая, как послевкусие лета. Джереми даже не сразу понял, как оказался среди них всех, сидя рядом с парнем, чьё имя он не запомнил, и девушкой в майке с надписью I lost my mind but I miss it. София была рядом. Не впритык, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её дыхание, слышал, как она смеётся над чужими шутками, и видел, как пламя играет на её лице, пряча одни эмоции и подчёркивая другие. Их взгляды иногда пересекались. Быстро, как будто по инерции. Без слов, без намёков. Простой рефлекс двух людей, у которых были общие ночи и общее молчание после них. — Предлагаю вспомнить наши яркие посиделки и закрыть вечер классикой, — с довольным видом произнёс Тайлер, постучав по бутылке пива. — Старой-доброй. «Правда или действие». — Беее… — протянул кто-то, и за ним подхватили другие. — Это отстой! — Тогда так, — не растерялся Тайлер. — Играем в «Я никогда не». Пять пальцев, и если все опущены — отвечаешь на вопрос или выполняешь желание. Гомон смягчился, и по кругу зашёл тихий смех. Все зашевелились, сели ближе, бутылки перетекли из одной руки в другую. Кто-то уже играл, кто-то только узнавал правила, но всем стало интересно. Игру начали с невинных заявлений: — Я никогда не курил. — Я никогда не обманывал родителей. — Я никогда не делал домашку сам. И тогда посыпались шутки, смех, фальшивые обиды, поддразнивания. Кто-то опускал пальцы, кто-то ждал подходящего момента. Час пролетел почти незаметно, и ближе к полуночи остались только свои — человек двадцать. Устали, подпитые, раскрепощённые. Именно тогда начались пошлости, как это всегда бывает. — Я никогда не целовался втроём. — Я никогда не раздевался на спор. — Я никогда не занимался сексом в общественном месте. Пальцы у всех полетели вниз. Кто-то хохотал, кто-то прикрывал лицо, уткнувшись в плечо соседа. Всё стало более личным, более острым. Атмосфера наэлектризовалась, и Джереми почувствовал, как его подбородок напрягся, когда Тайлер, улучив момент, весело крикнул: — А Джереми, наверное, до сих пор девственник! Посыпался смех, кто-то захлопал в ладоши. Джереми криво усмехнулся, но не ответил. Не потому что обиделся, а потому что не видел смысла. Тайлер уже был в режиме альфы — громкий, шумный, пьяный от внимания и пива. София засмеялась, натянуто, чуть прикрыв губы рукой. Не от удовольствия — скорее, по привычке. Но Тайлер не остановился: — А Софи у нас развратница, да? — он посмотрел на неё, с прищуром, с ухмылкой. — Не зря у тебя пальцы первыми опустились. Ну, давай, признайся, ты ведь как-то говорила, что попробовала почти всё. София на секунду замерла. Она откинулась на руки, её лицо слегка застывшее, но губы всё ещё будто улыбаются. Просто… не весело. — Знаешь, Тай, — она протянула, не глядя на него, — может, ты заткнёшься и дашь другим поиграть? — Что? — фальшиво удивился он. — Я просто шучу. Ты же сама всегда такая… свободная. Я же тебя знаю — как никто. — Он встал, прошёлся по кругу и остановился рядом с ней, бросив на землю пустую бутылку. — Я, между прочим, старший брат тебе, считай. Так что давай без этого. Притормози, ага? — Ты мне не брат, — спокойно сказала София. — И никогда им не был. — А кто тогда? — он присел рядом с ней, слишком близко. — Джереми? Он тебе что даст? Молчание? Или свою тень? Смех затих. Кто-то переглянулся. Даже пьяные поняли, что накал стал другим. Джереми поднял глаза, и его взгляд стал твёрдым. Он не встал, не бросился в лобовую — слишком хорошо знал, как заканчиваются такие сцены. Но в нём вспыхнул огонь. Настоящий. Потому что это было не просто шуткой. Это была попытка принизить её, забрать её свободу, выставить вещью. — Знаешь, Тай, — медленно сказал Джереми, — ты говоришь, будто что-то знаешь. А на деле просто орёшь, чтобы не слышать, как все молчат в ответ. Потому что ты им надоел. Потому что ты мешаешь. Он поднёс бутылку к губам, но не отпил. Только смотрел, не отводя взгляда. — Может, тебе стоит задуматься, почему ты пытаешься всех контролировать? Может, потому что сам разваливаешься, и если не будешь давить, не останется ничего? Тайлер на секунду замолчал. Это было не грубо. Это было… слишком точно. А Софи в этот момент встала, отряхнула шорты и прошла мимо — не бросив ни слова. Только взгляд, мимолётный, на Джереми. Он не знал, благодарность это была или что-то другое, но вдруг почувствовал, что почти всё — изменилось.

***

Джереми вышел из круга молча — он не извинился, она не обернулась. Парень просто поставил на песок свою недопитую бутылку пива, как ставят крест на пустых разговорах, и выпрямился. Всё в его движениях было чётким, немного резким, как будто он не просто уходил — как будто принимал решение. Он на автомате взял её полотенце, скатал его небрежно, перекинул себе через плечо. Подобрал и свою футболку, смятую на песке рядом с креслом, затем — её сумку, как будто уже точно знал, что они не вернутся. Он не сказал ни слова, когда шел по песку, уже слегка прохладному от ночного воздуха, а в груди билось раздражение, которое странным образом смешивалось с нуждой — не логичной, не удобной, а первобытной. Встретить взгляд, забрать с собой, убедиться, что она не останется с ним, с Тайлером. София стояла у выхода с пляжа, у того деревянного настила, что скрипел под ногами. Она стояла, вытянувшись во весь рост, будто вызов — в этом молчании, в этой позе, в этом упрямом наклоне головы. Она как будто ждала. И он подошёл. Молча протянул футболку. Та, которую она уже когда-то надевала, и он запомнил, как материал ложится по изгибам её тела. Девушка не поблагодарила, просто взяла её, натянула через голову, а волосы спутанными прядями выбились наружу. И они пошли, в полной тишине, слышно было только, как его мокрые кеды хлюпают по доскам, и как её босые пятки касаются дерева. — Это всё, что ты хочешь от лета? — неожиданно спросил он, голос глухой от напряжения. — Алкоголь, волейбол, идиотские шутки и Тайлер, который считает, что может трогать тебя как хочет? София не ответила. Она просто шла рядом, чуть опустив голову, как будто стараясь держать злость при себе. — Я просто не понимаю, зачем ты остаёшься с людьми, которые не видят в тебе ничего, кроме красивой картинки? Почему ты не оттолкнула его, когда он стал вести себя так? — А что, ты бы стал? — бросила она резко. — Ты всё время просто смотришь! Ты появляешься, когда уже всё происходит, и думаешь, что это даёт тебе право на нотации? — Разве ты не такого хотела видеть рядом? — в голосе Джереми появился сарказм, сдержанный, колючий. — Того, кто будет читать тебе лекции, поддерживать, быть «взрослым» и стабильным? София резко остановилась, словно он хлопнул дверью у неё в голове. — Я хотела тебя, Джереми. Обычного. — её голос был резкий, почти сорвался. — Не героя, не лектора, не бойскаута. Не эту... карикатуру на взрослость. — Девственника? — он усмехнулся. Усталой, кривой усмешкой. — И в прямом, и в переносном? Софи, тебе стоит быть конкретнее, когда формулируешь желания. — Джереми, — простонала она, останавливаясь и вставая прямо перед ним, будто преградой. Он наклонился, чуть ближе, чем позволяла дистанция друзей, и тихо выдохнул: — М? Смотря на тебя, я даже не верю, что ты старше. — София прищурилась, будто собиралась ударить. — Ведёшь себя как ребёнок. Вот прям вижу, как ты сейчас стукнешь ногой, надуешь губки и убежишь. Он рассмеялся. И этот смех был сухим, коротким, как будто из груди вырвалась злость, но превратилась в иронию. — А ты хочешь видеть меня таким? Хочешь поиграть в отца? Или, может... в папочку? Последнее слово прозвучало, как выстрел. Как влажная искра, пробежавшая от языка прямо в пах. Она почти прошептала, но в тоне было всё — провокация, вызов, насмешка и... нечто другое. Что-то личное, что-то, от чего у Джереми по спине пошёл электрический холодок. Он замер. Живот напрягся, челюсть чуть сдвинулась, и в этом молчании вдруг стало страшно жарко. Как будто её слова были касанием. Очень точным, очень нежеланным и — чертовски возбуждающим. София прикусила губу, будто знала, что попала в цель. Они снова пошли — не быстро, не молча. В какой-то момент она случайно ткнулась в него плечом, и он не отпрянул. Его рука скользнула по её талии, мягко, будто поддерживал, но задержалась чуть дольше, чем нужно. Она посмотрела на него, и он понял — она дала знак. И он подхватил. Он шутил, и она засмеялась, потом он взял её за руку и прокрутил вокруг себя, как в танце, и она позволила. Смеялась — звонко, искренне, и в её взгляде была та свобода, которую он так боялся потерять. — Ну, папочка, — мурлыкнула она, опираясь локтем ему в грудь. — Понравилось? У Джереми потемнели глаза. Он даже не сразу нашёл, что ответить. Горло пересохло, тело отозвалось напряжением. Потом он выдохнул резко: — Прекрати. Это мерзко. Это уже почти инцест. — Ммм, — вытянула она. — А тебе ведь понравилось. Хоть немного. Он остановился, поймал её за запястье и потянул ближе, взглядом прожигая. Его лицо было в полутени, но скулы резкие, губы сжаты. Фигура подрагивала от скрытого напряжения — широкие плечи, мощная грудная клетка, мускулистые руки, которые могли раздавить, но сейчас просто держали её крепко и осторожно. И она это чувствовала. Всё. — Я не хочу играть в роли, Софи. — его голос стал хриплым. — Я не хочу быть отцом. Не хочу быть идеалом. Я хочу быть собой. Просто… собой. И если ты не знаешь, чего хочешь — так и скажи. Но не разбрасывайся словами, от которых потом... мне хочется тебя укусить. Она смотрела на него. Долго. Губы её разошлись, как будто что-то хотела сказать, но потом просто взяла его ладонь и положила себе на живот, под футболку, тихо, почти невесомо. Кожа под пальцами была тёплой, гладкой, и сердце под ней билось часто. — Вот ты и попробуй быть собой, — прошептала она. — И посмотрим, смогу ли я с этим справиться.

***

Они шли в тишине, будто каждый шаг был продолжением разговора, который не нуждался в словах. Луна светила слишком ярко, воздух уже не был тёплым, но всё ещё носил на себе остатки летнего зноя, словно подогревая то, что творилось между ними. Они не пошли в дом. Вместо этого обогнули его, двинулись к заднему двору, туда, где за кустами жасмина была небольшая площадка, усыпанная травой, и старая деревянная лавка, над которой свисала старая лампа — тусклая, будто специально не мешающая ночи быть полной. София постелила полотенце, присела на траву, а Джереми — рядом. Их плечи соприкасались, но никто не двигался. Лежа, они смотрели в небо, на звёзды, и каждый будто слушал биение сердца другого. Он чувствовал, как её дыхание стало тише, глубже. Как она вдруг повернулась на бок, опираясь на локоть. И не сказав ни слова, коснулась его живота. Её пальцы были прохладными, но кожа под ними вспыхивала, как от ожога. Джереми не сдержал короткий вдох, чуть повернул голову, чтобы увидеть её глаза — они сияли, как те самые звёзды. София засмеялась, едва слышно, но в этом смехе не было насмешки — только игра и желание. И, наклонившись, она оставила лёгкий поцелуй на его груди, там, где начиналась татуировка. Тело Джереми вздрогнуло. Не от холода — от ощущения, что она касается не кожи, а чего-то гораздо более глубокого. Она медленно двигалась — по плечу, по предплечью, нежно, словно изучала его, оставляя поцелуи, будто метки. А потом взяла его ладонь, направила её к себе, и, не глядя, уложила её на свою грудь. Он послушался. Не потому что поддался — потому что хотел. Рука легла, сжалась чуть крепче, пальцы обвили её мягкость. Она посмотрела ему в глаза, и всё между ними дрогнуло. Парень не знал, как оказался сидящим на лавке. Не помнил перехода. Но она была перед ним, ниже. Касалась его кожи губами, чуть ниже, чуть смелее. Оставляла следы — невидимые, но ощутимые. Когда её пальцы коснулись ткани, когда они скользнули по линии, отделяющей внешнее от запретного, дыхание сбилось. Он попытался сказать что-то, открыть рот, но язык словно прилип к нёбу. Он хотел остановить её, поднять, прижать к себе, укутать — но не смог. Потому что каждая клетка внутри его тела кричала о другом. Она освободила его. Всё происходило медленно, и оттого — сильнее. Тугое напряжение, будто тетива, натянутая до предела, отпустилось, и он вздрогнул. Глаза девушки блестели в темноте — смесь азарта, желания и чего-то неуловимого. Он раздвинул ноги чуть шире, не отдавая себе отчета — просто открылся, впустил, позволил. Её пальцы прошлись по нему, и это было слишком. Быстро, точно, без лишнего. Как будто она знала, где именно прикоснуться, чтобы он не выдержал. И он не выдержал. Девушка взяла его в себя — сначала взглядом, потом губами, потом всем телом. А он не мог отвести глаз. Его пальцы судорожно сжались на краю лавки, он тихо выдыхал, стонал — не громко, но в каждом звуке была искренность, которой он никогда не позволял себе. До неё. Никто никогда не касался его так. Ни телом, ни душой. Это было первое. И он знал — последнее. Потому что позволить кому-то ещё после неё — означало предать всё, что он сейчас чувствует. София знала. По тому, как он смотрел, как замер, как дрожал, когда она поднимала глаза. Она знала, что оставляет на нём след, не физический — больший. И он, открытый, ранимый, принявший её прикосновения, чувствовал, что теперь между ними больше нет «если». Есть только когда.