4. Чужие берега

Дюссельдорф, весна 1930 Готтлибу десять. Он сидит на ступеньках служебного входа кинотеатра «Аполлон» на Бергер-штрассе. Солнце уже садится, но воздух всё еще теплый. В руке — огрызок яблока, кислого и жесткого, но сладкого на вкус, потому что украденное. С рынка, где торговец из Голландии ругался и грозил полицией. Рядом, опершись спиной к стене, сидит Лукас. С разбитым ногтем на большом пальце — вчера в драке за территорию у вокзала приложили. Он жует громко, с хрустом, и смотрит куда-то в сторону Рейна, где уже зажигаются первые фонари. — Ты сегодня везучий, — говорит Лукас, не поворачивая головы. — Яблоки, да еще такие. Завтра сходим на вокзал, там один привозит ящики по утрам. — Заметано, — отвечает Готтлиб. На самом деле он думает о другом. Отто остался в лавке. Хозяин сегодня был зол — проиграл в карты, кажется. Готтлиб оставил брату половину яблок, завернув их в тряпку под кроватью. Но Отто не знает, откуда они. И не должен знать. Из открытой двери кинотеатра тянет запахом машинного масла, пыльного бархата и старых пленок. Лукас сегодня уже отработал — крутил ручку во время дневного сеанса. Работать это конечно ему не ахти, но надо же как-то на жизнь зарабатывать. Какой-то фильм про горы, почти без слов, публика зевала. Но Лукасу всё равно: ему платят полмарки в неделю и разрешают сидеть в зале, когда нет дел. Из глубины коридора выходит мужчина. Худой, с нечесаной бородкой, в мятом пиджаке, который когда-то был дорогим. Это герр Вайс, оператор. Но он здесь не работает уже месяц — его уволили за то, что он испортил пленку с рекламой местной пекарни. Теперь он приходит просто так, сидит в подсобке и пьет чай, который ему наливает старуха-билетерша. Лукас говорит, что Вайс — «образованный», что он учился где-то в Берлине, а теперь «пьет и говорит странное. Умом тронулся» Вайс останавливается, замечает мальчишек, щурится. — Яблоки, — говорит он без вопросительной интонации. — Знаете, что сказал бы об этом Шопенгауэр? Лукас переглядывается с Готтлибом. Он не знает кто это, и ему всё равно. — Он сказал бы, — Вайс садится на корточки, опираясь спиной о косяк, — что вы жуете иллюзию. Потому что желание съесть яблоко — это страдание. А когда вы его съедаете, наступает скука. И так всю жизнь. Желание, страдание, скука. Желание, страдание, скука. Он выдыхает, и от него пахнет дешевым табаком и еще чем-то кислым. — Яблоко-то вкусное, — замечает Лукас. — Чего ж тогда скука? — Потому что вы еще глупые, — усмехается Вайс без злобы. — Подрастете — поймете. Ничего в этом мире не имеет смысла. Ни эти яблоки, ни эта лачуга, ни ваши подработки, ни эти бессмысленные споры политиков и партий. Всё суета. И вы суета. Он замолкает и смотрит на Готтлиба внимательно, будто ждет чего-то. Лукас поднимается, отряхивает штаны. — Пойдем, — говорит он негромко. — А то он сейчас начнет про звезды и про то, как мы в канаве сдохнем. Слушать тошно. Но Готтлиб не двигается. Он смотрит на Вайса. Этот человек говорит странно, но в его словах есть что-то… знакомое. Та же тяжесть, что живет в груди, когда Готтлиб думает о матери, о деревне, о хозяине, о руке, которую он поднимает на Отто. Всё суета. Может, он прав? С другой стороны, Лукас зовет с собой. На углу, говорят, сегодня собираются социалисты — раздают листовки и спорят с полицией. Там можно стянуть кошелек, пока все смотрят на оратора. Или просто послушать. В последнее время о них много говорят. Говорят, что они за равенство. Что за бедных. Что против таких, как хозяин. Ну, можно также и друга Фрица поддержать, хотя бы присутсвием. Вайс медленно поднимается, опираясь о стену. — Ну? — спрашивает он. — Останешься, мальчишка? Расскажу тебе, как устроен мир. Бесплатно. Или побежишь за рыжим ерундой заниматься? Лукас смотрит на Готтлиба с недоумением, потом с досадой. Пожимает плечами. — Как хочешь. Я на углу. Если передумаешь — знаешь где. Он уходит, громко топая по деревянным ступенькам, и вскоре его рыжая голова исчезает за углом Бергер-штрассе. Вайс усмехается, не то одобрительно, не то насмешливо. Он опускается обратно на корточки, жестом приглашая Готтлиба сесть рядом. — Умный мальчик. Или глупый. Время покажет. Он достает из кармана мятую пачку сигарет, долго ищет спички, находит, чиркает. Затягивается. Дым плывет вверх, смешиваясь с сумерками. — Ты знаешь, почему я здесь? — спрашивает он, не глядя на Готтлиба. — Почему я, человек, который учился в Берлине, который работал с самим Мурнау на съемках «Фауста», сижу сейчас на задворках кинотеатра и разговариваю с мальчишкой? Готтлиб молчит. Он не знает, кто такой Мурнау, но имя звучит важно. — Потому что я понял одну вещь, — продолжает Вайс. — В этом мире нет справедливости. Нет порядка. Нет бога, который смотрит за тобой. Есть только воля. Желание. И страдание, когда желание не исполняется. Он поворачивается к Готтлибу. Глаза у него светлые, почти прозрачные, и в них — усталость. — Ты воруешь, да? — спрашивает он прямо. Немец напрягается. Сердце стучит быстрее. — Не бойся, — усмехается мужчмна. — Я не полицейский. И не доносчик. Я просто хочу, чтобы ты понял: ты воруешь, потому что хочешь. Потому что у тебя есть воля к жизни. И это единственное, что имеет значение. Все эти социалисты, которые сейчас на углу кричат о равенстве… они верят, что можно переделать мир. Сделать его справедливым. Но это обман. Это утопия. Он выдыхает дым, смотрит на него, как на что-то прекрасное. — Мир не станет справедливым. Никогда. Кто-то всегда будет сыт, кто-то голоден. Кто-то сидит в теплой лавке, а кто-то мерзнет пол коробкой. И никакие речи на углу это не изменят. Единственное, что ты можешь — принять это. Принять, что смысла нет. Что ты один. Что твоя жизнь — это просто… искра. Которая вспыхнет и погаснет. И никто не запомнит. Он замолкает. В темноте уже почти не видно его лица, только красный огонек сигареты. — Но тогда зачем вообще что-то делать? — тихо спрашивает кареглазый. Голос у него звучит младше, чем ему хотелось бы. Вайс хмыкает. — А вот это правильный вопрос. Зачем? Затем, что, кроме воли, у тебя ничего нет. Ты можешь лечь и сдохнуть. Это тоже выбор. Но если ты живешь — значит, ты чего-то хочешь. И это «хотеть» — единственная правда. Не важно, что ты хочешь: яблоко, деньги, свободу. Важно, что ты хочешь. И что ты идешь за этим. А все эти разговоры о добре и зле, о справедливости — это для тех, кто боится своей воли. Кто придумывает себе оправдания. Он тушит сигарету о каменную ступеньку и встает. — Я пойду. Чай стынет. А ты подумай. Может, еще увидимся. Он уходит в темноту кинотеатра, оставляя Готтлиба одного на ступеньках. Готтлиб сидит неподвижно. Слова Вайса застревают в голове, как занозы. Смысла нет. Есть только воля. Ты один. Он думает о хозяине, который смотрит на него и Отто как на грязь. О матери, которая отдала их сюда. О старших братьях, о которых он почти забыл лицо. О том, что в мире нет справедливости — он это знал и раньше. Но раньше он думал, что когда-нибудь она появится. Или что он сам ее сделает. А теперь Вайс говорит, что не появится. И сделать нельзя. Готтлиб сжимает кулаки. В груди растет что-то тяжелое, горячее. Не ненависть. Не отчаяние. Что-то другое. "Если нет смысла, значит, я сам его придумаю. Если я один, значит, я сам решаю." Лукас не возвращается. На углу, видимо, уже разогнали социалистов. Где-то вдалеке слышен свисток полиции. Готтлиб поднимается, отряхивает штаны. Яблоко съедено. Пора возвращаться. Но по пути к лавке, сворачивая в переулок, он слышит голоса. Там, за мусорными баками, кто-то возится. Готтлиб замирает. — Отдай, говорю! — голос хриплый, взрослый. — Не брал я ничего! — это мальчишеский. Испуганный. Готтлиб краем глаза видит силуэты: двое старших парней прижали к стене кого-то маленького. Обычная история. На этой улице отнимают всё, что можно продать. Сердце колотится. Можно пройти мимо. Не его дело. Но... Он делает шаг назад, разворачивается и бежит. Не туда, где только что сидел с Вайсом, а в другую сторону — к Бергер-штрассе, где полчаса назад Лукас говорил про социалистов. Ноги сами несут. Сердце колотится где-то в горле. Он слышит за спиной приглушенные голоса, но не оборачивается. Сейчас главное — успеть. Бергер-штрассе встречает его полумраком. Фонари горят через один. Уличные торговцы уже свернули лотки, только у пивной на углу еще шумно. Готтлиб влетает в переулок и почти сразу натыкается на рыжего. Деревенщина стоит в окружении троих парней постарше. Не драка — скорее, разговор. Все оживленно жестикулируют. У одного в руке стопка листовок. — Лукас! — Готтлиб хватает его за рукав, тяжело дыша. — Там… за баками… двое на одного. Маленький. Отнимают что-то. Лукас смотрит на него секунду, потом переводит взгляд на своих. — Я же говорил, — усмехается один из парней, широкоплечий, с квадратной челюстью. — Эти фрицы* снова на нашей улице. — Не фрицы, — поправляет его другой, постарше, в кепке, надвинутой на глаза. — Просто шпана. — Какая разница, — Лукас уже сжимает кулаки. — Покажем, чья тут земля. Он хлопает Готтлиба по плечу. — Веди. Их четверо. Готтлиб бежит впереди, показывая дорогу. За спиной слышен топот и тяжелое дыхание. Когда они влетают в переулок, возле мусорных баков уже никого нет. Пусто. Готтлиб останавливается, растерянно озираясь. Только разбросанные окурки и темное пятно на стене — то ли грязь, то ли кровь. — Ушли, — цедит сквозь зубы широкоплечий. — Не ушли, — Лукас опускается на корточки, рассматривая землю. — Следы вон туда. За угол. Он уже готов бежать дальше, но парень в кепке останавливает его жестом. — Погоди. Если они уже сделали дело, догоним. Если нет — они никуда не денутся. Но сначала давай разберемся, кого мы ищем. Он поворачивается к Готтлибу. — Ты видел лица? — Нет. Темно было. Один хриплый. Взрослый, наверное. Или старший подросток. Второй помладше. — А жертву? — Мальчишка. Лет… не знаю. Семь? Восемь? Голос высокий. Квадратнолицый хмыкает. — За такие дела руки отрывают. — Руки отрывать будем, когда найдем, — обрывает его парень в кепке. Он подходит к Готтлибу, смотрит сверху вниз. — Слушай, малый. Ты молодец, что прибежал. Не все такие смелые. Или такие глупые, как повезет. Как тебя зовут? — Готтлиб. — Готтлиб, — повторяет он, кивая. — Я Фриц. Это Карл, — кивок в сторону широкоплечего, — а этого ты уже знаешь. Лукас хмыкает, все еще всматриваясь в темноту переулка. Фриц достает из кармана листовку, сует Готтлибу. — Держи. На память. Если хочешь знать, за что мы боремся, приходи завтра в полдень к пивной «У трех коней». Спросишь Фрица. Листовка шершавая, пахнет типографской краской. Готтлиб разворачивает ее, но в темноте не разобрать букв. — А сейчас, — Фриц выпрямляется, — пойдем искать этих крыс. Ты, Готтлиб, иди домой. Нечего тебе больше тут делать. — Но я… — Иди, — голос Фрица твердеет. — Ты свое дело сделал. Дальше наша забота. Лукас оборачивается, коротко кивает. — Завтра увидимся. Если найду их — расскажу. И трое парней уходят в темноту, туда, куда указывали следы. Готтлиб остается один. Он сжимает листовку в руке. Руки дрожат — то ли от бега, то ли от того, что только что произошло. Он спас того мальчишку? Или не успел? Неизвестно. Возвращаясь к лавке, он нащупывает в кармане огрызок яблока, который приберег для Отто. Тот, наверное, уже спит. Или ждет. Хозяин, скорее всего, уже в постели — утром ему рано вставать за свежими газетами. Готтлиб останавливается у двери. Слышно, как за ней тихо. Только часы на ратуше бьют десять. В руке — листовка. В голове — слова Вайса: смысла нет, ты один. И слова Фрица: не все такие смелые. Он смотрит на дверь. За ней Отто. И завтрашний день, который принесет новые выборы. Готтлиб аккуратно складывает листовку, прячет ее под рубашку. Бумага холодит кожу, напоминает о том, что только что произошло. Он толкает дверь — та не заперта, хозяин всегда оставляет ее на щеколде для мальчишек. Внутри темно и пахнет старой бумагой, табаком и дешевым супом, который сегодня варила фрау Кёниг из соседнего дома за три пфеннига. Готтлиб на ощупь пробирается в чулан, где они с Отто спят на тюфяках из старых газет. Отто не спит. — Ты пришел, — шепотом говорит он из темноты. Голос у него тонкий, сонный, но в нем слышится облегчение. — Пришел, — Каштановолосый садится на свой тюфяк, стаскивает башмаки. — Почему не спишь? — Ждал. Ты сказал, что скоро. Готтлиб молчит. Он сказал «скоро» три часа назад. Отто не упрекает. Он вообще никогда не упрекает. — Я тебе принес, — Готтлиб достает из кармана огрызок яблока, протягивает в темноту. Маленькие пальцы нащупывают его, сжимают. — Ты тоже ел? — спрашивает Отто. — Ел. Ешь давай. Тихий хруст. Отто жует медленно, экономя каждую каплю сладости. — Сегодня хозяин ругался, — говорит Отто с полным ртом. — Говорил, что газет осталось много, что мы плохо работаем. Что выгонит нас, если так пойдет дальше. Готтлиб сжимает челюсти. В темноте он позволяет себе злое лицо. Хозяин угрожает это каждую неделю. — Не выгонит, — говорит Готтлиб ровно. — Не выгодно ему. — А если выгонит? Куда мы пойдем? — Не выгонит, — повторяет Готтлиб. — Спи. Отто доедает яблоко, облизывает пальцы. Через минуту его дыхание становится ровным. Готтлиб лежит, глядя в потолок, которого не видит. Рукой нащупывает под рубашкой листовку. В голове прокручиваются слова Вайса и лица парней из переулка. Смысла нет. Ты один. Не все такие смелые. Он не знает, кто прав. Но он знает одно: хозяин бьет Отто. На улице сильные отнимают у слабых. Мир устроен так, что маленькие проигрывают. Всегда. Кроме тех случаев, когда за ними кто-то есть.