«Казнь, которую не мог пережить...»

— Ты уж не серчай, Афанасий, — уговаривал Шувалов, отводя глаза, — всё по протоколу. Черта твоего отвяжем… — Да куда ж его еще и отвязывать! — охнул Афанасий. — Смерти моей, не иначе, желаете. Я ведь так и насквозь больной... — А то тебе, Афанасьюшка, лучше будет, ежели тебе истязание его аукнется, — покачал головой граф. — Да и лучше. — Афанасий надулся. — Не первый день на службе, не первый черт у меня. Барьер выставлю, связь самую малеху оставлю, всё лучше, чем так взять да обрубить. Неужто не видали, что иначе творится? Али не помните, каков я был в крайний-то раз, до этого? — Ну как сам знаешь, — вздохнул Шувалов. — Только дайте мне пару-тройку деньков оправиться малость, — тут же наступил Афанасий. — Сделаюсь непригодным к работе — никому толку от меня живого не будет… Раз связь не оборвали, надежда еще была. Хотя Афанасий и вправду был насквозь больной. Но шел на поправку, спасибо стараниям Пети. — Сдюжить бы нам с тобой, чертяка, — вздохнул он. — Чтобы правда вскрылась. Ты хоть и дурень дурнем, а рассудил так, что я тут в постельке валяюсь и моя-то шкура цела-целехонька. Ну вот и мне не дело в ус не дуть, пока тебя насмерть замучивают. * Иннокентий никогда не славился вздорным, агрессивным характером. Но тут присмирел еще больше, едва смея поднять голову. Всех казенных чертей собрали в назидание — смотреть, что бывает с теми, кто ослушается. Смертное истязание, настолько страшное, что нарушать запреты государственные дивы не осмеливались даже под страхом собственной смерти. Лучше быстро, чем так. — А ну, чертяки, выстроились в шеренгу! — гаркнул Бурдюков. — Глаза чтоб не опускали! Ослушаетесь — выдеру так, что трое суток к работе непригодны будете! Смотрите и на ус мотайте! Хоть это и не была Сила приказа, как тут было не повиноваться? Иннокентий поднял глаза... и заметил на другом конце двора Афанасия. Что же этот колдун тут делает? Мало того, что отвязать Владимира не дал, так еще так близко подошел. Дивные дела... Афанасий смотрел решительно, челюсти сжал крепко, но не хмурился, лицо держал. Владимира вывели на двор, полностью обнаженного. Запястья скованы, на щиколотках цепь, на шее выжжен след от посеребреной веревки. Но других отметин нет. Шувалов зачитал приговор и объявил: — А ну к столбу, черт. Владимир подошел — и тут Иннокентий увидел как тот, незаметно для человеческого глаза, несмотря на серебро, почуял своего колдуна. Бросил быстрый взгляд на хозяина — без мольбы, но с неверием. И отвернулся, так, чтоб никто не заметил. Словно бы и не было на дворе никого. Дал привязать себя к столбу и прижался к нему лбом. Удары плети он терпел почти беззвучно — только тихо кряхтел и охал, жмурясь, когда со жжением сдирало пробитую кожу. После этого легкого начала ему поднесли кувшин серебряной воды — металлическая пыль так и колыхалась круговертью . Развели ему серебряным же кинжалом челюсти, влили в глотку. Иннокентий прекрасно представлял, что чувствует Владимир. Потянулся невольно к нему мыслью — пусть и самого изобьют и в колодки на неделю посадят — но наткнулся на непроницаемую защиту. Начудили канцелярские колдуны, чтоб черти взбунтовать не вздумали, отрезали наглухо ментальную связь. Куда уж тут, див — черт подневольный и бесправный, если хозяина не сожрать — так и живи и муку принимай. Владимира поставили на колени, растянув руки в стороны цепями. Вышел знакомый Иннокентию мясник Краснорецкий. И взялся за топор. Вот теперь Иннокентий был готов отвести глаза. И не отвел только потому, что глядел мимо. На вздрагивающего с каждым ударом колдуна, который пришел почтить присутствием казнимого слугу. Палач примерился и с жутким хрустом ударил вдоль позвоночника по только начавшей затягиваться спине. Потянулся рукой в перчатке, засунул ее в открывшуюся рану, нащупал край ребра. И резко дернул, выворачивая его наружу. Крови было много — топор был обычным, мясницким, серебра прижечь край в нем не было. Владимира вырвало. Слизь, красные разводы, тончайшая серебряная крошка — всё перемешалось. Палач примерился и нанес удар ниже, чтобы вывернуть следующее ребро. Иннокентий знал, что это всё еще только начало. * Афанасий был колдуном сильным, и поставленное на Владимира заклятие, приглушающее сообщение с другими чертями, на него не действовало. Пока Владимира пороли, он свел их связь к минимуму, чтобы не терять почем зря силы. Плеть Владимир испробовал не раз, случалось и самому Афанасию как следует ему всыпать. А вот когда мясник принялся раскрывать ребра черта, Афанасий чуть приоткрылся и послал бедолаге толику сил. «Я с тобой, чертяка. Помирать только мне не вздумай». И обратно, с помехами от боли: «Что... вы... делаете... хозяин?..» «Ты тут не болтай мне. — Афанасий вздрогнул от пронзившей позвоночник боли. — Ты терпи-держись, а не то я тебя с того света достану. Вот прямо из Пустоши за шкирку вытащу да и так напесочу, что больше у меня помирать не посмеешь». И Афанасий, и Владимир прекрасно знали: умрет див — и исчезнет навеки, не вернуться ему на пустошь. Медленно, медленно, капля за каплей — и не станет Владимира, словно и не было никогда. Не станет упрямого, стрательного... Сметливого. Да ты же непокорный! Ты же не возмешься тут раз — и испустить дух! Им назло выживешь. Выживешь ведь? Афанасий снова свел к минимуму связь. Спину простреливало — не разогнуться. Свят, свят, главное тут не рассопеться, чтобы не заметили… Мясник достал крючья и начал цеплять нежную, легко рвущуюся ткань легких. Афанасий приоткрыл связь и едва не задохнулся. Один раз мальцом он чуть от воспаления легких не окочурился. Вот тут было то же, только во стократ хуже. «Царский пир тебе устрою... чертяка...». Легкие вывалились. Мясник растянул их на спицах. Афанасий истончил связь. Перед глазами шли черные круги, текли слезы, легкие отекли и воспалились, налились слизистой мокротой. Да еще и горло обожгло злейшей простудой. А. Это Владимира горячим серебром кормили. Ему, бедолаге, и это не впервой, а всё не слаще. Сейчас будет хуже. Мясник обошел коленопреклоненного черта, достал что-то вроде тяпки — и копнул ей живот. Раз, два. Порвал. Засадил ее в кишки. Афанасия вывернуло наизнанку. И он четко почувствовал — та же беда может приключиться с другого конца. Он, конечно, подложил тряпицу, так что, даст Бог, не протечет, но вони будет — стыда не оберешься. Хотя кому тут дело до его смрада, эка невидаль. Вон он животом так и так маялся после истории с шубой-то, Петя не даст соврать... На двор вывели телегу, запряженную унылой ломовой клячей. Тяпку, засевшую в кишках казнимого, прицепили к задку телеги. Мясник взял копье и снова вернулся за спину черта, легонько тыкая его куда попало. Телега тронулась. Цепи, растягивающие руки Владимира в стороны, отцепили. Медленно, с усилием, он побрел за тянущей его телегой, пытаясь уйти от копья. Его острие не давало ему лечь наземь и позволить вытянуть себе внутренности, приближая конец. Таким образом диву продлевали муку. Даже на низкой связи Афанасия замутило от боли до полуобморока. «Веселые... нам... часы предстоят... а, чертяка?» Владимир не отвечал. Но на каждом новом круге мимолетно встречался с ним глазами. Афанасий знал, почему черту пока не выкололи глаза: чтоб видел, как него другие смотрят. Чтоб стыднее было. Как будто с вытягиваемыми кишками да крыльями растянутыми легкими есть дело до того, кто там тебя видит! Но и на том спасибо. Иннокентий знал, почему Владимиру еще не выкололи глаза: начальство хотело, чтобы свидетели увидели в них всю боль и отчаяние. Такого удовольствия Владимир им старался не доставлять: глядел отреченно и сурово. Лишь порой он со стоном морщился от боли, а с ним и следователь. На каждом новом круге Бурдюков полосовал Владимира косой по ноге, стараясь помешать ему идти. Тот не успевал регенирировать. Порезы на бедрах и голенях только добавляли боли и убавляли количество крови в теле черта, а вот прорезанные сухожилия мешали идти. У Афанасия отчаянно болели лодыжки и отнимались стопы. Время тянулось бесконечно медленно. Прошла целая вечность, пока запас сил черта не кончился. Настолько, что даже раздавленные тупым концом ратовища почки не могли заставить его сделать и шага. Настал последний этап. Владимира растянули на спине на алатыре. Афанасий отвернулся, чтобы не видеть эти крючья, рвущие передние ребра, не видеть цепи, вырывающие руки и ноги из суставов... Не видеть, как загоняют колья в глазницы и тесаком срывают лицо. Нет, этого он не выдержит... надо... Шатаясь, Афанасий побрел прочь. Запрятаться. Выпить чудодейственный напиток Пети. И отдышаться. «Ты... ты только не думай себе там, что я тебя бросил...» Афанасий завернул в подворотню и провалился в забытье. * Когда он пришел в себя, стояла ночь. Охая, держась за живот и игнорируя мокрое пятно на портках, Афанасий поковылял обратно на двор. Стража на улице не была выставлена — в канцелярию никто, кроме работающих там, не зашел бы, а работники бы не нарушили приказ, так зачем кому-то караулить смертника? Изуродованный распятый черт потерял всякое подобие человеку, но в нем все еще еле-еле теплилась жизнь. Чертыхаясь, Афанасий улегся рядом с кровавой, местами почерневшей грудой костей и мяса, и достал из-за пазухи бычий пузырь с кровью. Окропил тело. Рот нащупал лишь по оставшимся зубам — то ли их выбить забыли, то ли черт успел их восстановить. — Держись, чертяка, — в который раз выдохнул Афанасий, медленно цедя в него кровь. — Покоптим мы ещё с тобой небо… Так они и промаялись пару часов в ночном безвременьи. Как-то продержались. Слишком много плоти диву Афанасий нарастить дать не мог, но почуял: целостность тулова с конечностям тот малость восстановил. Уже на куски не развалится. — Не зря говорят, самый черный час перед рассветом, — проговорил Афанасий. Ножом он рассек запястье и прижал к безгубому отверстию, давая черту напиться напоследок. — Авось худшее позади. Ну, не подведи, чертяка. И ему на миг показалось, что изуродованное существо со всей серьезностью мигнуло незрячими провалами глазниц. Мол, «будет выполнено».