Те, кто остаются

Иногда верность — это форма неповиновения. Ночь над Мэнором была такой густой, что казалась живой. Здесь не было криков, не было вспышек заклинаний, не было лишних свидетелей. Только холодный камень, вековая тьма и тишина, которая не отпускала, сжимая замок в своих объятиях. Мрак висел над крышей плотным саваном, словно пытался продавить камень, просочиться сквозь щели в комнаты. А внутри царило безмолвие. Тишина была настолько глубокой, что её можно было коснуться рукой, ощутить её вязкую текстуру на пальцах. Это была не та тишина, что приносит покой. Это была тишина, которая медленно и методично вытягивает воздух из лёгких, оставляя вместо него лишь холод и пустоту. Драко сидел у окна в своей комнате. Не на подоконнике, не в мягком кресле. Он просто сидел на полу, прислонившись спиной к холодному камню стены. Колени подтянуты к подбородку, пальцы сцеплены в замок. Казалось, тело инстинктивно искало ту единственную форму, в которой можно было не рассыпаться окончательно, удержать себя в границах физического мира. Он не спал вторые сутки. И не собирался. Сон теперь казался роскошью, на которую он больше не имел права. В ту секунду, когда он закроет глаза, контроль рухнет, и боль, которую он так успешно «отключил» в зале, хлынет обратно, сметая всё на своём пути. Огонь в камине давно погас, оставив после себя лишь горстку пепла и тусклую, едва различимую тень, застывшую на стене. Луна стояла прямо напротив окна и её мертвенно-бледный свет падал на лицо Драко, резко вытачивая скулы и подчёркивая глубокие серые тени под глазами. Этот свет делал его старше. Чужим. Неузнаваемым даже для самого себя в зеркале. Ни один звук не тревожил Мэнор. Ни осторожных шагов слуг, ни шороха тяжёлых платьев Нарциссы, ни резкого, царапающего слух смеха Беллатрисы за стеной. Дом замер, затаив дыхание, словно тоже ждал окончательного приговора. Но Драко слышал только одно: своё собственное дыхание. Неровное. Застревающее в горле. Совершенно чужое. Как будто грудная клетка больше не принадлежала ему полностью, превратившись в тесную клетку для загнанного зверя. Он смотрел в окно, вглядываясь в пустоту ночи, и внезапно увидел её. Она стояла на лестнице Гриффиндора. В той самой короткой красной пижаме, которую он случайно увидел на пятом курсе и о которой потом думал месяцами, яростно ненавидя себя за эту позорную слабость. Её руки были прижаты к груди, губы мелко дрожали. Глаза лихорадочно искали его, как свет ищет малейшую трещину в грозовых тучах. Казалось, если она прямо сейчас встретится с ним взглядом, всё ещё можно будет отыграть, вернуть назад, исправить. Но это была лишь галлюцинация. Больная игра сознания, которое пыталось уцепиться за то, что он потерял ещё до того, как осознал ценность потери. Он выдохнул, и этот звук больше напоминал стон: — Дерьмо… Голос треснул. Слово прозвучало жалко и бессильно и от этого осознания стало только хуже. Драко резко вскинул голову, с силой упершись затылком в холодный камень стены. Камень был надёжным. Он не предавал, не задавал лишних вопросов и не требовал верности. Отчаяние не делало его слабым. Оно делало его голым. Совершенно беззащитным перед лицом собственных мыслей, которые теперь, в отсутствие боли, жалили куда больнее любого заклятия. «Она там». Мысль пульсировала в висках, как открытая рана. Она думает, что я убийца. Она знает я сделал это. Она уверена, что я… окончательно потерян. Драко не знал, что страшнее, её праведная ненависть или её тихая, изматывающая боль. Ненависть была привычной, понятной, почти безопасной. Боль же была смертельной. Он закрыл глаза. Веки дрогнули не от подступающих слёз, а от дикого, запредельного перенапряжения всех нервных окончаний. Её лицо стояло перед внутренним взором так ясно, будто она сидела рядом на холодном полу, касаясь своим плечом его плеча. Он почти физически ощущал её дыхание, такое тёплое и хрупкое, невыносимо настоящее в этом проклятом склепе из мрамора. И её голос. Тихий шёпот, прорезающий тишину комнаты: «Ты не монстр, Драко… Не смей так думать. Слышишь? Не смей». Он резко втянул воздух. Слишком быстро, словно захлебнулся ледяной водой. Сердце с размаху ударилось о рёбра отчаянно и слепо, как птица, бьющаяся о стекло в попытке вырваться на волю. — Хватит. Слово вышло глухим, почти звериным рыком. Он не знал, кому приказывает замолчать. Себе, своему воображению или призраку девчонки, который пророс в его сознании. Драко сжал кулаки. Боль в костяшках была тупая, знакомая, почти ободряющая. Она вернула ему крупицу реальности. Физическая боль была проще. Она была честной, понятной, лишённой двойного дна. Он медленно разжал пальцы и уставился на свои ладони в бледном свете луны. Две тонкие линии, прорезанные металлом перил Астрономической башни. Он до боли вцепился в них в ту самую секунду, когда Дамблдор сорвался вниз. Кровь с кожи давно смыли, но память не смывалась. Она въелась в поры, впиталась в самую суть. Он не смог убить, но он позволил этой смерти случиться. Это оказалось самым страшным из всех возможных преступлений. Потому что убийству можно найти мотив. Оправдать же трусливое соучастие было невозможно. Он слышал шаги в коридоре. Легкие, едва уловимые, они замерли у самого порога. Пауза. Затем тихий, надтреснутый голос Нарциссы: — Драко? Он не ответил. Даже не пошевелился. Дверь не открылась. Мать знала: если он замолчал, если ушел в эту глухую оборону его нужно оставить. Это была их молчаливая договоренность, выработанная годами жизни в доме, где стены имели уши, а чувства считались слабостью. Он снова закрыл глаза. И шепнул, только для себя, для той беспросветной тьмы, что свила гнездо под самым сердцем: — Где бы ты ни была… будь жива. Пожалуйста. Это не была молитва. У него не осталось богов, к которым можно было бы обратиться. Это была последняя просьба человека, который уже всё отдал и которому больше нечего было терять. И в этот момент он понял, что его жизнь больше не принадлежит магии, семье или Лорду. Она принадлежит той, кто даже не знает, как сильно он держится за неё в темноте. И, возможно, именно это и удерживало его от окончательного падения. Коридор Мэнора тянулся длинной, узкой лентой, тускло освещённой редкими магическими светильниками. Камень под ногами был пробирающе холодным, словно дом нарочно вытягивал остатки тепла из тех, кто осмеливался идти по его венам. У двери Драко стояли двое. Блейз и Тео. Они не смотрели друг на друга, Оба сверлили взглядами массивное тёмное дерево двери, за которой не было слышно ни единого шороха. Тишина, доносившаяся из спальни Малфоя, была пугающей. Слишком плотная тишина, не ночная, выжидающая. Тео первым нарушил тишину. Он постучал осторожно, почти не касаясь дерева. Не как человек, требующий внимания, а как проверяющий, не разбилось ли что-то хрупкое внутри. — Драко?.. Голос Тео был негромким, лишенным привычного сарказма. Блейз замер, перестав дышать. — Эй. Ты там? Ответа не последовало. В глубине комнаты по-прежнему царила та мертвая, вакуумная пустота, которая обычно заполняет заброшенные склепы. Казалось, за дверью не просто молчали. Там не дышали. Блейз скрестил руки на груди. Со стороны он выглядел спокойным, почти собранным, но Тео слишком хорошо знал этот вид. Так Блейз держался, когда внутри уже всё рушилось. Он подошёл ближе, развернулся боком и прислонился плечом к дверной раме. — Он не откроет, — сказал Блейз ровно, без упрёка. — Он никогда не открывает, когда с ним такое. Тео медленно выдохнул. — Такое… с ним впервые. Блейз не ответил. Он смотрел вглубь коридора, туда, где свет терялся и тени колыхались, будто коридор жил собственной жизнью. Прошла минута, потом еще одна. Тео опустился на пол у стены, сел, вытянув ноги, и сказал негромко, но упрямо, так, чтобы за дверью услышали: — Малфой, мы тут и мы никуда не уйдем. Можем просто посидеть в тишине, с тобой. Так вот. Блейз опустился и сел рядом. Он сделал это без слов и жестов. Просто остался. Они молчали. В этом молчании висела одна мысль, тяжёлая, почти осязаемая: Мы не знаем, что теперь будет. Прошло много времени, достаточно чтобы ночь начала медленно клониться к утру. Тишина стала невыносимой, и они начали говорить вполголоса, не потому что стало легче, а потому что иначе можно было сойти с ума. Тео провёл ладонью по лицу, стирая скопившуюся усталость: — Домовики говорят, он не спит. И, если честно… , я не уверен, что он вообще сможет теперь спать. Блейз ответил тихо, глядя на неподвижную ручку двери: — Мы не можем его заставить. Всё, что мы можем - это быть здесь, когда он всё-таки решит выйти. Тео хмыкнул, и в этом звуке было больше горечи, чем иронии: — И что мы ему скажем? Драко, всё будет хорошо? Блейз чуть усмехнулся, хотя глаза его оставались серьёзными: — Да. Это очень в твоём стиле. Самый содержательный диалог года. — Пошёл ты, — буркнул Тео и толкнул его локтем. Блейз коротко хмыкнул. На секунду, в холодном пропитанном страхом коридоре стало легче. Так, как бывает от старой, привычной перепалки, которая лучше любых клятв напоминает мы всё ещё мы. Несмотря на Метки, несмотря на кровь и этот дом, превратившийся в склеп. Потом разговор незаметно свернул туда, откуда уже нельзя было уйти. Туда, где страх обретал четкие контуры будущего. — Ты понимаешь, да? — сказал Блейз, и его голос стал сухим, как пергамент. — В следующем году мы будем жить как шпионы. Постоянно балансируя между школой… и Лордом. Тео сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони: — Мы будем жить между смертью и смертью. Вот и всё. Никаких полутонов. — Я не совсем об этом, — Блейз покачал головой, глядя в темноту коридора. — Я о том, что нам придётся играть роли. Всегда. Каждую секунду. Даже там, где…, — он замолчал на мгновение, подбирая слово, которое теперь казалось чужим. — Где ещё вчера мы могли быть просто юнцами. В гостиной, в Большом зале, на трибунах. — Мы уже не дети, — тихо сказал Тео. В его словах не было пафоса, только тяжелое, осевшее в костях знание. Блейз повернулся к нему, и в его глазах блеснул странный, почти отчаянный огонек: — Вот в этом я как раз и не уверен. Потому что знаешь, о чём я подумал буквально пять минут назад? Тео насторожился, ловя эту перемену в тоне: — О чём? Блейз отвёл взгляд, почти смущённо, что было совершенно на него не похоже: — О том, что мне нравится Джинни Уизли. — Что?! — Тео едва не подпрыгнул на месте, резко выпрямляясь. — Уизли?! Девушка Поттера?! Блейз, ты в своем уме? — Возможно, уже бывшая, — уточнил Блейз с напускным спокойствием. — Вряд ли им сейчас будет до романтики, учитывая, что мир катится в бездну. Тео закрыл лицо руками, издав протяжный стон: — Боже, Блейз… Почему именно ты? И почему именно Уизли?! Из всех ведьм Британии ты выбрал ту, чью семью наши родители считают прелателями крови! Блейз пожал плечами, глядя на свои начищенные туфли: — Не знаю. Она… милая. — Милая?! Гребаный Мерлин, он издевается над нами! — Тео уставился на него так, будто у Забини выросла вторая голова. — Она же огненная! Она будет ругаться с тобой каждую минуту, она проклянет тебя своим хваленым Летучемышиным сглазом раньше, чем ты успеешь сказать «привет»! — Наверное, именно поэтому, — ухмыльнулся Блейз, и эта улыбка была первой живой эмоцией за всю ночь. — С ней хотя бы не чувствуешь себя живым мертвецом. Тео бессильно откинулся затылком на стену и уставился в темный потолок: — Мы точно обречены. Один прячется от призрака Грейнджер, второй сохнет по Уизли… Мы самая жалкая ячейка Пожирателей Смерти в истории магии. Через паузу Тео заговорил снова, уже тише, словно признание Блейза дало ему право на собственную правду: — А мне… нравится Гринграсс. — Гринграсс? — Блейз повернулся к нему, приподняв бровь. — Серьёзно? — Только не Астория, — буркнул Тео, зябко поводя плечами. — Эта девчонка видит всё. Слишком много. У неё взгляд такой, будто она уже знает дату твоих похорон. А Дафна… спокойная. Умная. Она не орёт. Она как тихая гавань в этом шторме. Блейз понимающе кивнул: — Дафна хороший выбор. Она вообще единственная, кто способен собрать нас по частям, когда мы окончательно рассыплемся. — И дать мне по голове, если я начну тупить, — добавил Тео. — Что, скорее всего, будет регулярно. — Пошёл ты. Блейз снова посмотрел на тёмную дверь, и тень веселья исчезла с его лица. — Но понимаешь…, — сказал он медленно. — Мы можем кому-то нравиться. Можем спорить, смеяться, пытаться имитировать нормальную жизнь. Он сделал длинную паузу. — А Драко нет. Не сейчас. И, возможно, не скоро. Тео невесело усмехнулся, представляя невозможную картину: — Если Грейнджер когда-нибудь узнает правду и они встретятся…, она его сначала ударит. Со всей дури. Потом поцелует. А потом снова ударит, просто чтобы закрепить материал. — Да, — тихим смешком отозвался Блейз. — И именно этого он и хочет больше всего на свете. Чтобы кто-то вернул его в реальность, где есть чувства, а не только приказы. Тео опустил взгляд в пол, и его голос обрел стальную твердость: — Значит, мы берём на себя его безопасность. До самого конца. Что бы ни случилось в школе или здесь. — Мы уже взяли её, — ответил Блейз без тени колебаний. — Там, под трибунами, когда всё только начиналось. И это всё ещё в силе. Тео протянул сжатый кулак. Блейз ударил своим в ответ негромкий костяной стук, скрепивший договор в самом сердце вражеского логова. — За Драко. — За Драко. Свечи дрожали в нишах, будто боялись дышать громче, чем позволено. Их свет ломался о выступы стен, оставляя полутьму не спасительную, но и не окончательную. И в этой полутьме стоял Люциус Малфой. Он вышел из подземелий, с собрания Темного Лорда, позже остальных. Не спешил, его движения были медленными, надломленными, лишенными прежней ледяной грации. Он повернул не туда, куда ходил обычно, а в семейное крыло, закрытое для всех, даже для Беллатрисы. Он шёл дальше по коридору, чем привык за эти страшные месяцы, и внезапно услышал голоса. Люциус узнал их сразу. Блейз Забини. Теодор Нотт. Голоса сыновей его соратников. Голоса мальчишек, которых он знал еще младенцами. Голоса, которые не должны были звучать здесь, в этот час, у этой двери. Он остановился, скрытый глубокой тенью гобелена. Люциус не собирался подслушивать. Это было ниже его достоинства, ниже чести лорда Малфоя. Но слова, произнесённые вполголоса, остановили его, как заклятье, пущенное точно в грудь. — За Драко. — За Драко. Всего две фразы,короткие сказанные без пафоса и без свидетелей. И всё же они прозвучали громче любого крика. Что-то внутри Люциуса сместилось, как будто лёд, державшийся годами, дал трещину. Он вспомнил Теодора. Маленького, худого, стоящего у стены, дрожащего, когда его привозили в Мэнор на каникулы. Мальчика, который боялся говорить громко, опасаясь не разозлить отца. Вспомнил Блейза, сдержанного не по годам, который как-то привёз Драко в подарок старую книгу о Потёмных Магических Сущностях. Это была не игрушка и не безделица, а знак того, что он знал, и признание — я знаю, кто ты. Вспомнил и своего сына. Десятилетнего Драко, слишком худого и гордого вставшего однажды между Теодором и его отцом. Получившего удар, который легко мог быть смертельным. Он вспомнил, как сам тогда сказал Нотту-старшему спокойно, почти лениво: — Если ты ещё раз поднимешь руку на мальчика, я лично сломаю тебе жизнь. Ты забыл, с кем говоришь, Нотт. Он вспомнил, как Нарцисса укладывала Теодора в гостевых покоях. Как гладила его по волосам, когда тот не мог уснуть. Как говорила ему шёпотом - ты в безопасности, и делала всё, чтобы это стало правдой. Он вспомнил Блейза. Тринадцатилетнего, стоящего посреди зимнего сада, когда после их очередной сорры, тот все равно с упрямо поднятой головой тот говорил: Мы его люди. Пока он нас хочет. Все эти воспоминания вернулись разом, не накатили по одному, а навалились на него лавиной. Люциус сейчас осознавал то, чего не хотел видеть раньше. Драко давно построил семью, не по крови, а по собственному выбору. Он выбрал их, а они выбрали его. И Гермиона Грейнджер… та, которую он и Нарцисса защищали скрытно, молча, искусно, была частью этого выбора. Он видел, как Нарцисса вечерами, когда оставалась одна в своих покоях, шила неброский амулет. Без имени. Слишком простой для Малфоев и слишком личный, чтобы быть случайным. Видел, как она прятала его даже от него, будто стыдясь собственной надежды. Надежды на то, что он всё-таки когда нибудь пригодится. Будет ли это когда нибудь? Отпустит ли его семью это политическое бремя на которое он собственноручно их обрек? Люциус стоял в тени и слушал дыхание дома. Слушал тишину. Впервые за долгие годы не пытался её контролировать. Тихо так, будто говорил не миру, а самому себе он прошептал: — Глупый мальчик… Ты выбрал самый опасный путь, но ты не один. Люциус Малфой развернулся и ушёл в темноту коридора. Он шел выпрямившись и медленно. Он всегда излучал это спокойствие. Но сейчас он был не только Малфоем, гордым мужчиной носивший эту фамилию как корону. Он был отцом. Продолжая медленно идти по коридору, каждый шаг его вдруг стал осознанным. Мэнор дышал вокруг своего хозяина привычной тишиной. Камень впитавший страх, воздух привыкший к приказам, дом который всегда знал, кому он принадлежит. Всегда ли? Он остановился у одной из ниш, той самой где висел старый гобелен с гербом Малфоев. Змеи переплетались в узоре, замыкая друг друга в кольцо. Символ вечного контроля и чистоты крови. Люциус смотрел на них долго и размышлял. Он осознал, что он больше не видит в этом узоре защиту, только клетку. Он подумал о Лорде, о том, как легко было подчиняться. Как просто было не задавать вопросов. Как удобно было называть это долгом, а не страхом. Я сделал всё, что от меня требовали, — сказал бы он раньше. — Я сохранил традиции и семью. Но теперь это звучало… неполно, потому что его семья уже заплатила. Сын платил каждый день. Жена каждую ночь, засыпая в страхе за сына. А он сам годами отдавал по кусочку того, что когда-то называл честью. Люциус поднял руку, не для заклинания, просто коснулся ткани гобелена. Пальцы его дрогнули. Он никогда раньше не позволял себе дрожать. Если это продолжится…если он потребует ещё… Мысль его оборвалась, но не потому, что была опасной. А потому, что была слишком ясной. Люциус Малфой вдруг понял, что он не сможет отдать Темному Лорду всё. НЕ своего единственного сына, не теперь. Не после этой ночи. Это ещё не было бунтом и не было планом, даже не решением, в привычном смысле. Однако тонкая, почти незаметная линия, была проведена внутри: Дальше некуда и не за чем. Он выпрямился опустив руку. Лицо снова стало спокойным, собранным, безупречным. Таким, каким его знали все, но что-то уже изменилось. И когда Люциус Малфой продолжил путь по коридору, он наконец-то шёл не туда, куда его вели, а туда, где он сам ещё мог выбрать. Утро в Мэноре выдалось хрустальным. Холодный солнечный свет едва касался камней пола, словно мир боялся лишний раз потревожить застывший воздух. В этом доме тишина всегда имела вес, но сегодня она была почти осязаемой. Дверь спальни Драко открылась с тихим щелчком. Он спускался по лестнице медленно, его рука сжимала перила, как единственный якорь в штормящем море. Малфой выглядел так, будто не спал неделю: тусклые глаза, взъерошенные волосы и криво застегнутая рубашка, выдавали в нем человека, чье тело продолжало функционировать, пока душа пребывала в оцепенении. Когда он вошел в столовую, Блейз и Теодор уже были там. Два бокала воды, две нетронутые тарелки. Они сидели неподвижно, словно ждали приказа или знака. Драко замер на пороге смотря на них. Их взгляды поднялись к нему одновременно. Внимательный, оценивающий взор Блейза встретился с тревожным, почти болезненным взглядом Теодора. Никто не улыбнулся, но в этой тишине было больше, чем дружба. Это было безмолвное обещание: «Ты не рухнешь один. Даже если очень захочешь». Драко опустился в кресло и впервые за бесконечные сутки позволил себе выдохнуть. Тео, не говоря ни слова, пододвинул к нему чашку. — Кофе, — коротко бросил он. — Очень крепкий, — добавил Блейз, чей голос звучал непривычно мягко. Пальцы Драко дрогнули, когда он коснулся фарфора, но хватка была крепкой. — Вы… ждали? — хрипло спросил он. — Нет, — спокойно отозвался Блейз, хотя круги под его глазами говорили об обратном. Тео едва заметно усмехнулся: — Мы стояли под твоей дверью три часа. А потом решили, что хочешь ты того или нет мы тебя накормим. Тень улыбки, первая за долгое время, скользнула по лицу Драко. Он долго смотрел на них, и вместо слов признательности, которые были бы лишними, выдохнул: — Идиоты. — Семья, — парировал Блейз. — Да, — кивнул Тео. — Семья. Люциус Малфой вошел в столовую последним. Он всегда предпочитал появляться именно так, чтобы иметь возможность наблюдать за миром, пока тот еще не успел надеть маску. Он замер в тени арки, разглядывая троих юношей за столом. Они сидели как мужчины, а не как школьники: ровные спины, четкие движения и та пугающая внутренняя сплоченность, которой Люциус никогда их не учил. Она выковалась сама. В подвалах, под пытками, в страхе за завтрашний день. Нарцисса стояла у камина. Она смотрела на них не как хозяйка поместья, а как мать, видящая в друзьях сына не союзников, а опору. Люциус бесшумно занял свое место во главе стола. Троица тут же подобралась, маски слизеринцев мгновенно вернулись на лица. Дисциплина была безупречна. — Теодор, милый, — голос Нарциссы прорезал тишину, — у тебя снова был синяк на шее. Не скажешь откуда? Тео подавился тостом, Блейз уткнулся в тарелку, пряча смешок, а Драко хищно прищурился. — Упал, — буркнул Нотт. — На чей-то кулак, — добавил Блейз. — Три раза подряд, — лениво закончил Драко. Уголок губ Нарциссы дрогнул. Люциус скрыл усмешку за чашкой чая. Эти трое всегда находили неприятности, но, судя по всему, неприятности выживали реже, чем они. Он внимательно посмотрел на сына: подбородок высоко, взгляд чистый и стальной. «Он не сломался, — подумал Люциус. — Он востал как феникс, наточен как лезвие». — Сын, — спокойно начал он, — надеюсь, твоя голова сегодня яснее предидущих дней. — Безупречна, отец. — Отвратительно самоуверенный, — вставил Блейз. — Наследственный дефект, — поддакнул Тео. Люциус слушал их перепалку, и его мысли становились тяжелыми. Война уже была в доме. Их детство закончилось, и все же они смеялись. Он понял одну горькую истину. Если его сын переживет эту бойню, это будет не его, Люциуса, заслуга. Это будет заслуга этих двоих, что сидят по бокам. Перед ним сидела новая династия. Три мага, слишком преданных друг другу, чтобы их можно было уничтожить поодиночке. Он поднял бокал. — За утро. Драко приподнял бровь смотря на отца: — Это метафора? Или тост в честь того, что мы еще живы? — И то, и другое, — устало ответил отец. После завтрака, когда отец и сын уеденились, Блейз и Тео задержались в гостиной. Воздух зазвенел от тишины, когда в комнату вошла Нарцисса Малфой. Она шла так, будто мрамор пола сам стелился под её ноги. Парни выпрямились, но она подняла ладонь, запрещая поклоны. Она подошла вплотную, ее взгляд был наполненным. Для них она была женщиной, способной убить взглядом, но сейчас она смотрела иначе. Сначала на Теодора. Она мимолетно коснулась его плеча, едва ощутимо. Тео почувствовал, как многолетняя тяжесть его собственной фамилии вдруг стала легче. В этом жесте было признание того, сколько ран она залечила ему в тайне от его жестокого отца. Потом она повернулась к Блейзу. Она видела в нем того, кто три ночи подряд не отходил от комнаты Драко, когда тот едва дышал. Она коснулась его руки, нарушая холодный этикет. В ее прикосновении было всё: «Спасибо. Я вижу. Я доверяю». — Мой сын выбрал своих братьев давно, — её голос стал твердым, как алмаз. — И если мир станет против него… мир столкнется и с вами. — Всегда, мадам, — тихо ответил Блейз. — Мы дали клятву, — подтвердил Тео. Нарцисса кивнула. На мгновение её губы тронула гордая и печальная улыбка. — Тогда… добро пожаловать в семью. Она развернулась и вышла, оставив после себя шлейф аромата магнолии и тишину, которая теперь стала их общим домом. Три секунды они стояли неподвижно. На четвертой Тео судорожно выдохнул. — Это… это вообще что сейчас было? Нас официально усыновили? — Кажется, это была инаугурация, — Блейз прислонился к стене, потирая лицо. — Чувак, она нас коснулась. Нар-цис-са Мал-фой! Тео вскинул руки в порыве чувств: — Это женщина, которая может оживить мертвого одним словом! Она посмотрела на меня так, будто я не гребаный Нотт, а человек! — Ну, — хмыкнул Блейз, — она знает, что мы годами таскаем ее сына пьяным из передряг и прикрываем его задницу в школе. Она знает всё, Тео. Даже то, что мы сами еще не осознали. Тео посерьезнел, поправляя мантию. — Значит, если она сказала «добро пожаловать»… — То мы часть их войны, — Блейз посмотрел другу прямо в глаза. — И часть его судьбы. До конца. Они стукнулись кулаками, короткий, сухой звук, скрепивший договор надежнее любой магии. Сверху раздался резкий стук каблуков. По лестнице спускался Драко, холодный, идеально собранный, с тем самым надменным видом, который всегда выводил из себя профессоров. — Вы чего здесь застряли? — он окинул их подозрительным взглядом. Мы обсуждали семейные ценности, — не моргнув глазом, ответил Тео. — И политику усыновления, — добавил Блейз. Драко, подозрительно приподняв бровь и пытаясь оглядеть насколько они не в себе, спросил: — Вы пьёте с утра? Блейз ухмыльнулся: — Пока нет. Тео тут же вставил в своем стиле: — Но уже морально готовы. Драко фыркнул, поправляя запонки. — Идиоты. Он прошел мимо них, не оборачиваясь. Блейз проводил его взглядом и прошептал: — И вот это чудо — наша главная миссия в жизни. Тео кивнул: — Ага. Куда там судьба Мальчика-который-никак-не-сдохнет. Мы спасаем Малфоя. Это работа посерьезнее спасения мира.