Сломанная ось.

“Sometimes the strongest bonds are forged from broken pieces.” Солнце, яркое и безжалостное, било сквозь лобовое стекло, отражаясь в зеркалах и заставляя Дженни жмуриться. Жара казалась невыносимой, но хуже был воздух внутри машины — напряжённый, наэлектризованный, как перед грозой. Ремень безопасности впивался в плечо, но она почти не замечала — слишком сосредоточена была на том, чтобы не заорать. — Ты опять сбежала с урока по литературе, — голос Хоуп Смит был холодным, как лёд, но в нём звучала едва скрываемая ярость. — И зачем, скажи мне, зачем тебе эта чёртова лаборатория после школы? Ты даже не поела! — Потому что мне это интересно! — выпалила Дженни, сжимая кулаки на коленях. — Я не хочу быть такой, как ты! Читать стихи и изображать балерину на семейных праздниках — не моё, мам! — Не называй меня “мам” с таким тоном, — прошипела женщина, не отводя глаз от дороги. — Ты думаешь, я просто так хотела, чтобы ты была гуманитарием? Это нормально. Это… женственно. — Женственно? — голос Дженни задрожал. — Женственно — это быть беспомощной? Ты хочешь, чтобы я вышла замуж и села дома, как ты? Я не такая. Я хочу… — Тебе пятнадцать! — Хоуп ударила по рулю. — Ты даже не понимаешь, чего хочешь. Ты вся в… Замолчала. Дженни почувствовала, как внутри все сжалось. — Давай, скажи это. Я вся в кого? — она смотрела в окно, но голос был ледяным. — В того самого человека, о котором ты никогда не хотела говорить? Хоуп сжала губы. — Мы не будем это обсуждать. — Конечно, не будем. Мы ведь вообще ничего не обсуждаем, — голос Дженни сорвался на крик. — Ни кто мой отец, ни почему ты каждый день делаешь вид, что любишь меня. Тишина. Машина двигалась по трассе, лес мелькал за окнами. Дорожное радио играло что-то старое, невпопад, слишком весёлое. — Ты думаешь, я тебя не люблю? — усталый голос матери пробил тишину. — Я защищаю тебя, Дженни. От всего, что ты пока не понимаешь. — Нет, ты защищаешь себя, — прошептала она. — Ты просто боишься, что я узнаю правду. Хоуп хотела что-то ответить, но в тот момент всё изменилось. Шум. Рёв тормозов. Свет фар — яркий, белый. Машина, несущаяся с другой полосы. Хоуп резко выкрутила руль влево. Вскрик. Скрежет металла. Мир перевернулся. Треск стекла. Удар. Тишина. *** Боль пришла не сразу. Сначала была только тишина. Пронзительная, давящая тишина, как в вакууме. Дженни лежала неподвижно, чувствуя, как холодный воздух больничной палаты щекочет кожу под бинтами. Глаза открылись медленно, тяжело, как будто веки налились свинцом. Всё казалось размытым, а в голове — пустота. — …Мисс Смит? — раздался голос, глухой, словно издалека. Она моргнула, сфокусировалась. Молодая медсестра наклонилась над ней, проверяя показатели на мониторе. Улыбка у неё была мягкая, сочувственная. Слишком сочувственная. — Где… — Дженни попыталась говорить, но голос сорвался. Горло саднило. — Где мама? Медсестра замерла. Взгляд её стал осторожным, как у человека, который вот-вот уронит нечто хрупкое. — Я сейчас позову доктора, — тихо ответила она и вышла. Дженни лежала, глядя в потолок. Она чувствовала, как сердце бьётся в груди, неровно, отчаянно. Гулкие удары эхом отдавались в ушах. Она вспомнила вспышку света… визг шин… резкий толчок… мамины крики. И снова — тишина. Через несколько минут вошёл врач, за ним — незнакомый мужчина в строгом костюме, с кожаным портфелем. — Мисс Смит, — врач сел на край кровати. — Меня зовут доктор Ланц. Прежде всего, я хочу сказать… вы очень сильная. Ваше состояние стабильно, вы в безопасности. — Где мама? — повторила Дженни. На этот раз громче. В голосе — тревожная трещина. Доктор посмотрел на мужчину рядом, потом снова на неё. — Мне жаль… — начал он, — Ваша мама, Хоуп Смит, скончалась от травм, полученных в аварии. В этот момент всё остановилось. Время, дыхание, звук. Как будто кто-то нажал на паузу внутри её головы. Лицо матери всплыло перед глазами — строгое, упрямое, но всё равно родное. — …Нет, — прошептала она. — Вы… вы ошиблись. — Мы сделали всё возможное. Она умерла на месте. Вы были без сознания почти неделю. Сломанные рёбра, сотрясение, ушиб лёгких. Но вы справились. Вы… — Замолчи. — Голос сорвался на крик. — Просто… замолчи! Она с трудом поднялась, но резкая боль пронзила тело, и она осела обратно на подушки, задыхаясь от слёз, которые теперь хлынули рекой. В этот момент весь её мир, и так хрупкий, рухнул окончательно. Она осталась одна. *** Прошёл месяц. Четыре недели боли, переломов, капельниц, равнодушных лиц. Дженни ни с кем не говорила. Она не плакала. Она просто лежала, отвернувшись к стене, считая часы. Только ночью, когда казалось, что даже стены больничной палаты дышат, она позволяла себе шептать: — Почему ты ушла? Почему ты не сказала мне ничего? И вот однажды, когда казалось, что этот день будет таким же серым, как и остальные, в палату вошёл человек в чёрном костюме. Юрист. Сумка, бумажник, серьёзное лицо. На бейдже: Адам Кертис. Юридическая фирма «Грант и партнёры». — Мисс Смит, примите мои соболезнования. Ваша мать… перед смертью написала вам письмо. Оно должно быть передано только вам. Также с письмом… кое-что ещё. Он поставил коробку на тумбочку. Бумажный конверт. А рядом — конверт с логотипом одной из лучших медицинских лабораторий страны. ДНК-тест. Дженни молча открыла письмо. Почерк был её матери. Узнаваемый, чёткий. Она прочла первые строки — и её дыхание сбилось. “Моя милая Дженни, Если ты читаешь это, значит, меня больше нет рядом. И я сожалею. Я никогда не была идеальной матерью. Я старалась. Хотела уберечь тебя от прошлого… от человека, который даже не знал о твоём существовании.” “Ты умна. Такая же, как он. Энтони Старк. Он — твой отец. И, возможно, он никогда не станет тем, кем ты захочешь его видеть. Но ты должна знать правду. Я больше не могла её скрывать.” “Прости. За всё.” Бумага дрожала в её руках. Она резко встала, отбросив плед, и с силой прижала письмо к груди, чувствуя, как внутри всё горит от гнева и предательства. — Значит, всё это время… он не знал? — Не знал, — мягко ответил мистер Грейсон. — Но теперь знает. Мы связались с его помощницей — Вирджинией Поттс. Он хочет встретиться. — Пусть не ждёт от меня объятий, — хрипло выдохнула Дженни. — Он для меня никто. И не станет кем-то. Никогда.