На грани

Снег валил с утра, затапливая дорогу, скрывая всё вокруг под тугой белой пеленой. Машина шла медленно — будто сама не хотела туда, куда велел приказ. В кабине было тесно, холодно и невыносимо тихо. Только потрескивание печки да редкие фразы ефрейтора, сидевшего за рулём. Дарья молчала. Клаус тоже. С тех пор, как они сели в машину, между ними словно натянулась тонкая проволока — невидимая, но режущая. Напряжение, которое нельзя было назвать ни враждебностью, ни доверием. Что-то промежуточное. Что-то ещё не высказанное. Они ехали в сторону старого железнодорожного разъезда, где якобы засекли активность — огни, движение, чей-то дым. Простой выезд, говорили. Проверить. Но Дарья чувствовала: за этим стояло больше, чем просто тревога в штабе. Дом у разъезда оказался брошенным и пугающе живым. Сугробы у крыльца примяты — будто кто-то недавно заходил. Дверь чуть приоткрыта. Внутри — темно, холодно, но пахнет гарью, хвоей и ещё чем-то... металлическим. Клаус поднял руку: — Я первый. — Подождите, — Дарья инстинктивно встала рядом. — Это ловушка? — Может быть, — отрывисто. — Назад, Фроммель. Ефрейтор остался у машины. Клаус шагнул внутрь. Порог скрипнул. Дарья следом, на расстоянии, сердце колотится. Она слышит — как в кино — шорох, дыхание, как щёлкает снег на сапогах. — Кто здесь?! — крик Клауса. И почти сразу — грохот. Выстрел. Один. Короткий. Глухой. И Клаус падает. — KLAUS! Она бросается вперёд — сквозь холод, страх, звук собственного голоса, и сразу видит: кровь. Много. Бёдра и низ живота. Он упал навзничь, захлебнулся криком. — Я... чёрт... — губы его дрожат. — Дарья... Она скользит к нему по полу, на коленях. Руки уже в крови. Рвёт свою кофту, прижимает к ране. Рана глубокая, рядом с артерией. И он теряет кровь слишком быстро. — Смотри на меня. Ты слышишь? Смотри на меня! — она прижимает тряпку, другой рукой щупает пульс. Слабый. Неровный. — Ты не умрёшь, понял? Я не позволю. Ты не смеешь... Он открывает глаза. Губы бледнеют. — Darja... lauf nicht... — он закашлялся. — Я с тобой. Слышишь? С тобой. Позади — крик ефрейтора и ещё один выстрел. Кто-то падает. Кто-то орёт. Но Дарья больше ничего не слышит. Только его дыхание. Только его кровь на своих ладонях. Они еле успели. Ефрейтор вытащил их к машине, Клауса — на руках. Дарья прижимала ткань к ране всю дорогу, давила, как умела, молилась — про себя, шёпотом, от отчаяния, срывающимся голосом. Он был бледен, сжав зубы, но держался. Не терял сознание. Или боролся изо всех сил, чтобы не оставить её одну. В городе его сразу забрали в госпиталь. Дарья не сдвинулась с места. Не ела. Не пила. Сидела на скамье под дверью, кровь на рукавах засохла, глаза впивались в деревянную стену, как будто могли проткнуть её и быть с ним там, где больно. Врач вышел только под утро. Снял очки. Вздохнул: — Он жив. Ранение серьёзное, задет сосуд. Он потерял много крови, но вы его спасли. Вы и чудо. Она заплакала. Без звука. Просто — слёзы. Тёплые, упрямые. Как будто кто-то распахнул клетку внутри и сердце вывалилось прямо на ладони. Когда она вошла к нему — поздно вечером — он уже был в сознании. Слабый. Тусклый. Но улыбнулся, увидев её. — Я знал, что ты придёшь. — Ты идиот, — тихо сказала она, сев рядом. — И я всё равно здесь.