Глава 2

Эдвард – Так вот, у меня есть работа. Вернее сказать, была, потому что сейчас я занимаюсь кое-чем совершенно другим. Но еще месяц назад я работал в одном месте, которое можно было бы считать… греховным. Думаю, это как раз подходящее слово, хотя я никогда не чувствовал себя грешником, работая там. Наверное, вы полагаете: именно поэтому я здесь, и в какой-то степени так оно и есть, но на самом деле мне кажется, я должен исповедаться, так как не чувствую, что обязан сознаваться в содеянном. В этом есть хоть какой-то смысл? Вероятно, я должен чувствовать себя ужасно из-за того, что делал и как зарабатывал деньги, но ничего подобного не чувствую и прекрасно понимаю, что это неправильно. Кстати, я не проститут, если вы об этом подумали. Знаете, за что еще я чувствую себя виноватым? За то, что тратил впустую чужие время и деньги. В частности, моих родителей. Да и вас это тоже касается. Я вас совсем не знаю, но при этом отвлекаю от дел и заставляю выслушать всю эту гребаную чушь, тем самым понапрасну используя ваше время и деньги церкви. Видите? Где бы я ни появился, я все порчу. Отчасти проблема в том, что во мне всегда присутствовала эта частичка, а может, не частичка, а целый слой, знаете, как кольца у дерева. И куда бы я ни отправился, чем бы ни занимался, всегда чувствовал ее присутствие. Это мешало моей старой жизни в Ньюпорте и не особо помогло в моей новой в Канзас-Сити, и сейчас я понимаю, что несчастлив. Так что это значит? Значит ли это, что мне нигде не найти счастья? Что я обречен на одиночество, что мне суждено нести бремя паршивой овцы из-за демона внутри меня? Забавно, но мне кажется, есть еще другая, тайная жизнь, предложенная мне, в которой я могу выпустить этого демона на свободу и позволить ему поглотить меня. Но цена – это остальная часть меня. Словно Вселенная, или Бог, говорит мне, что я могу поступать по-своему, но в ущерб своему самоуважению и независимости, потеряв возможность стать тем человеком, которым хочу быть. С другой стороны, какова цена выбранного мной пути? Я сбежал в маленький городок и провожу свои дни на работе, которая мне не нравится, а ночи – в одиночестве. Я сохранил чувство собственного достоинства, делаю добрые дела, но позвольте мне сказать, святой отец – добрыми делами постель ночью не согреть. И меня переполняет ужасное отчаяние из-за того, что я не могу иметь и то и другое, но очень этого хочу. Я мечтаю о хорошей жизни, хочу любви и романтики. Но меня воспитали так, чтобы я считал одно никчемным, а другое – отвратительным. И как бы ни старался, я не могу отделаться от мысли, что Эдвард Дэнфорт стал синонимом никчемности и отвращения, хотя я сделал все возможное, чтобы избавиться от этого чувства… * * * – Возможно, нам стоит продолжить наш разговор на следующей неделе. Произнеся последнюю фразу, он долго молчал и прерывисто дышал. Мне не нужно было заглядывать в его кабинку, чтобы понять, что он едва сдерживается, и если бы мы находились в современной исповедальне, я мог бы взять его за руку, коснуться плеча или сделать что-нибудь другое. Но сейчас я способен был лишь предложить слова утешения и чувствовал, что в настоящий момент он уже перестал их воспринимать. – Ой, хорошо. Я… отнял у вас слишком много времени? Простите меня, я как-то не привык к правилам. – Ничего страшного, – тихо отвечаю я. – Но тебе не кажется, что лучше начать с малого? – Да, – пробормотал парень. Я слышал, как он собирает свои вещи и открывает дверь, продолжая говорить: – Да, полагаю, вы правы. Так что… никакого покаяния или чего-то еще, что я должен сделать? На прошлой неделе я гуглил «исповедь», и там говорилось, что иногда требуется покаяние, например, прочитать молитву Деве Марии или что-то еще. Немного поразмыслив и решив, что проще будет объяснить понятия покаяния и раскаяния, глядя ему в глаза, а не через эту дурацкую перегородку, я тоже вышел из кабинки и замер как вкопанный. Его голос был сексуальным, а смех – еще сексуальнее. Но они не шли ни в какое сравнение с ним самим. У него были темные, почти черные волосы и очень бледная кожа, подчеркнутая длинными чёрными ресницами. Своими тонкими чертами лица с высокими скулами и большими глазами он напоминал парней-моделей из глянцевых журналов. Но больше всего меня привлек рот: розоватые, слегка приоткрытые губы. И, прежде чем смог остановить себя, я подумал: «Хочу погрузить свой член в этот ротик». «Хочу, чтобы с этих губ срывалось мое имя». «Хочу…» Я бросил взгляд на распятие, расположенное в передней части церкви. «Помоги мне, – помолился я про себя. – Это одно из твоих испытаний?» – Отец Белл, – позвал юноша. Я сделал глубокий вдох, прошептав про себя еще одну молитву, чтобы он не заметил, что все мое внимание приковано к его губам… или что шерстяные брюки внезапно стали мне тесноваты в области ширинки. – Думаю, сейчас нет никакой нужды в покаянии. На самом деле я считаю, что твое возвращение сюда для дальнейшего разговора само по себе является небольшим актом раскаяния. Ты так не думаешь? Легкая улыбка коснулась его губ, и мне захотелось целовать его до тех пор, пока он не прижмется ко мне, умоляя овладеть его телом. «Срань господня, Тайлер. Какого хрена?» Мысленно я прочитал молитву Деве Марии, пока парень поправлял ремешок своей сумочки на плече. – Возможно, увидимся на следующей неделе? Черт побери, способен ли я действительно пройти через это снова спустя неделю? Но потом я вспомнил его слова, пропитанные болью и душевным смятением, и снова испытал дикое желание утешить его. Дать ему своего рода покой, искру надежды и энергии, которыми он мог бы наполнить свою новую полноценную жизнь. – Конечно. С нетерпением жду нашей встречи, Эди. – Я не собирался произносить его имя, тем более таким голосом, от которого раньше женщины падали на колени и тянулись к поясу моих брюк, мне даже не приходилось просить их об этом. Но все же я сделал это. И его возбуждение отозвалось пульсацией в моем члене. Его глаза расширились, черные зрачки заполнили почти всю радужную оболочку, а на шее затрепетала венка. Мало того, что меня самого тянуло к нему, о чем свидетельствовала реакция моего тела, он сам тоже чувствовал влечение ко мне. Все это только ухудшило ситуацию, потому что теперь лишь тонкая грань моего самоконтроля удерживала меня от того, чтобы перегнуть его через скамью и отшлепать по кремово-белой заднице за то, что он возбуждал меня вопреки моему желанию, заставлял думать о своих греховных губах, в то время как я должен был молиться о его вечной душе. Я прочистил горло. Единственное, что помогло мне сохранить спокойствие в голосе, – это три года твердой дисциплины. – И просто чтобы ты знал… – Да? – спросил парень, прикусив нижнюю губу. – Тебе необязательно приезжать сюда из самого Канзас-Сити, чтобы исповедаться. Я уверен, любой священник там будет рад выслушать тебя. Мой собственный исповедник, отец Брэйди, довольно хорош в этом, и он живет в центре Канзас-Сити. Он слегка склонила голову набок, словно маленькая пташка. – Но я больше не живу в Канзас-Сити. Я живу здесь, в Уэстоне. «Твою ж мать!» * * * Вторники, черт бы их побрал. Я отслужил раннюю утреннюю мессу в почти пустой церкви, на которой присутствовали лишь две старушки в шляпах и Роуэн, а затем отправился на пробежку, мысленно перечисляя все дела, запланированные на сегодня. Я собирался составить информационный пакет для нашей молодежной группы, которая хотела отправиться в поездку следующей весной, а также подготовиться к проповеди на этой неделе. Уэстон – город отвесных утесов. Его рельеф состоит из полей, спускающихся к реке Миссури, перемежающихся невероятно крутыми холмами, – просто «райское наслаждение» для пробежек, но отличная возможность прояснить мысли. Преодолев первые шесть миль, я взмок от пота и тяжело дышал. Сделал музыку громче, чтобы голос Бритни заглушил все остальное. Я завернул за угол, на главную улицу города, тротуары в основном были безлюдны. В будний день мало кто прогуливался по антикварным магазинам и художественным лавкам. Мне навстречу попалась лишь одна пожилая пара, от которой я успел увернуться, преодолевая крутой подъем дороги. Бедра и икроножные мышцы ныли от напряжения, пот стекал по шее, плечам и спине, волосы промокли, а каждый вдох казался наказанием. Да еще и утреннее солнце палило вовсю, окатывая мое тело волнами августовской жары, поднимающейся от асфальта. Но мне это нравилось. Все проблемы отошли на второй план: предстоящий ремонт церкви, проповеди, которые мне нужно было написать, Эдвард Дэнфорт. Особенно Эдвард Дэнфорт. Прежде всего – он и осознание того, что сама мысль о нем меня возбуждала. Я немного ненавидел себя за то, что произошло вчера. Он явно был хорошо образованным, умным и интересным молодым человеком и обратился ко мне за словами помощи, несмотря на то, что не являлся католиком. И, вместо того чтобы видеть в нем агнца, нуждающегося в наставлении, в течение всего нашего разговора я был зациклен лишь на его губах. Я священник. Дал обет Богу, что до конца жизни больше не прикоснусь к чужому телу, да и к собственному – тоже, откровенно говоря. Но при этом мои мысли о Эди были за гранью пристойности. Мое призвание – быть пастухом, а не волком. Не зверем, который проснулся сегодня утром, вжимаясь бедрами в матрас, потому что ему приснился очень эротичный сон о нем и его плотских грехах. При воспоминании об этом меня накрыло чувство вины. «Я попаду в ад, – подумал я. – Мне точно не спастись от Божьей кары». Потому что каким бы виноватым себя ни чувствовал, я сомневался в том, что смогу контролировать себя, когда снова увижу его. Нет, не совсем так. Я знал, что смог бы, но просто не хотел. Более того, не хотел отказываться от права хранить в своем сознании воспоминания о его голосе и теле и его рассказы. Что и являлось проблемой. Преодолевая последнюю милю, я задался вопросом: что бы я сказал своему прихожанину, оказавшемуся в подобной ситуации? Как бы помог понять то, чего хотел бы Бог? «Чувство вины – это сигнал, который подает тебе твоя совесть о том, что ты отклонился от пути Господня. Покайся перед Господом в своем грехе открыто и искренне. Попроси о прощении и о том, чтобы он дал тебе силу преодолеть искушение, если оно снова возникнет. И, наконец, огради себя от этого искушения». Впереди появились церковь и дом приходского священника. Теперь я знал, что нужно сделать. Я собирался принять душ, а затем провести долгие часы в молитвах о прощении. И о силе. Да, я собирался попросить у Господа дать мне силу. При следующей встрече с Эди я собирался найти способ сказать ему, что больше не могу быть его исповедником. По какой-то причине эта мысль повергла меня в отчаяние, но я уже достаточно долго служил пастырем, и кому как не мне знать, что иногда лучшее решение сопровождается огромной болью, пусть и непродолжительной. Я остановился на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора. Теперь, когда у меня был план, которому необходимо следовать, словно камень с души свалился. Все должно было наладиться, я в этом не сомневался. – Бритни Спирс значит? Этот голос. И хотя я слышал его всего дважды, он оставил в памяти неизгладимый след. Пусть это было ошибкой, но я все равно повернулся, вынимая наушники из ушей. Он тоже был на пробежке и, судя по всему, покрыл немалое расстояние, как и я. На нем были облегающая майка и непростительно короткие шорты, которые едва прикрывали его идеальную попку. Пот ручейками стекал по телу, на лице был румянец, отчего он выглядел еще притягательнее. Единственное, что спасло меня от пожирания его взглядом, – это вид его подтянутых бедер и плоского живота, практически выставленных напоказ. Вся кровь прилила к моему паху. Глядя на его улыбку, я вспомнил, что он что-то сказал. – Прости? – Слова прозвучали хрипло, едва слышно. Я поморщился, но его, похоже, это нисколько не смутило. – Просто я никогда бы не подумал, что вы фанат Бритни Спирс, – ответил он, указывая на прикрепленный к моему бицепсу iPhone, на экране которого светилась обложка альбома O-ops… I Did It Again. – Тем более ее старых песен. Если бы у меня лицо уже не горело от бега и жары, то я покраснел бы. Потянувшись к телефону, я постарался незаметно сменить песню. Эди засмеялся. – Все в порядке. Я просто притворюсь, что видел вас слушающим… что обычно праведники слушают на пробежке? Псалмы? Нет, не отвечайте. Поющих монахов. Я шагнул к нему, и он прошелся глазами по моему обнаженному торсу вниз, к шортам, сидящим низко на бедрах. Когда Эди снова встретился со мной взглядом, его улыбка немного померкла, а соски превратились в маленькие твердые горошины под облегающей майкой. Я на минуту закрыл глаза, пытаясь успокоить свой набухающий член. – Или, возможно, что-то совершенно противоположное, например, шведский дэт-метал или типа того. Нет? Эстонский дэт-метал? Филиппинский? Я открыл глаза и постарался подумать о чем-нибудь, совершенно далеком от секса. Вспомнил свою бабушку, подумал о потертом ковре перед алтарем, представил вкус коробочного вина для причастия. – Похоже, я вам не особо нравлюсь? – спросил он, и его слова вернули меня в реальность. Он с ума сошел, что ли? Неужели он считал, что мое неконтролируемое возбуждение от его присутствия свидетельствовало о неприязни? – Вы были так добры ко мне, когда я впервые пришел к вам. Но мне кажется, что я вас чем-то разозлил. – Он посмотрел вниз, на свои ноги, и это движение только подчеркнуло, насколько длинными и густыми были его ресницы. Меня безумно возбуждали даже его ресницы – это что-то новенькое, стоило признать. – Ты ошибаешься, – ответил я, почувствовав облегчение, оттого что мой голос звучал почти нормально, сдержанно и доброжелательно. – Я так рад, что ты нашел достаточно ценного в своем опыте, чтобы вернуться в церковь. Я уже собрался попросить его найти новое место, где бы он мог исповедоваться, но Эди заговорил первым: – Как ни странно, но это действительно так. На самом деле я рад, что столкнулся с вами. На церковном сайте увидел – у вас есть приемные часы, когда можно просто поговорить. И мне стало интересно, могу ли я как-нибудь прийти, необязательно на исповедь… «Господи, спасибо!» – Не знаю, может, поговорить о чем-то другом. Я пытаюсь начать все с чистого листа, но меня не оставляет чувство, что чего-то не хватает. Как будто мир, который меня окружает, лишен красок и энергии. А после того, как дважды поговорил с вами, мне стало… легче. Хотел бы я знать, действительно ли мне нужна религия, потому что, честно говоря, не уверен, что это то, чего я хочу. Его признание разбудило во мне инстинкт священника, которому небезразлична судьба его прихожанина. Глубоко вздохнув, я рассказал ему о том, о чем говорил много раз другим людям, но я по-прежнему верил в эти слова, словно произносил их впервые. – Я верю в Бога, Эди, но также и в то, что духовность не для всех. Ты можешь найти нужное в профессии, которую любишь, или в путешествиях, или в семье, или еще в целом ряде вещей. А может, обнаружишь, что другая религия подходит тебе больше. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным знакомиться с католической церковью по какой-то другой причине, кроме искреннего интереса или любопытства. – А как насчет безумно сексуального священника? Это достаточно веская причина для знакомства с церковью? Должно быть, я выглядел шокированным – в основном потому, что его слова лишали меня последних остатков самообладания, – и он рассмеялся. Звук его смеха был почти по-дурацки приятным. Такой смех обычно разносится эхом по банкетным залам, либо его можно услышать возле любого бассейна в Хэмптонс. – Расслабьтесь, – произнес он. – Я пошутил. То есть вы действительно безумно сексуальны, но причина моего интереса не в этом. По крайней мере… – он снова окинул меня взглядом с головы до ног, вызвав волну жара во всем теле, – это не единственная причина. – Тут загорелся зеленый свет, и он побежал прочь, махнув на прощание рукой. Я был в полной заднице.