Глава 4

Полчаса спустя я снова облачился в свою церковную одежду: черные брюки, кожаный ремень от Армани (доставшийся мне по наследству от одного из моих братьев-бизнесменов), черную рубашку с длинными рукавами, закатанными до локтей. И, конечно же, в мою колоратку. Святой Августин строго смотрел на меня со стены офиса, напоминая о том, что я здесь для того, чтобы помочь Эди, а не предаваться мечтам о его облегающей майке и шортах для бега. И я хотел помочь ему. Вспомнил, как он сидел в исповедальне, и мое сердце сжалось от боли. Я собирался помочь ему, даже если это убило бы меня. Эди появился в церкви на минуту раньше оговоренного, и его непринужденная пунктуальность, когда он вошел в дверь, свидетельствовала о том, что он не привык опаздывать. Он явно получал удовольствие от этого и был из тех людей, которые не понимают других, кто не приходит вовремя. Между тем я в течение трех лет вставал в семь утра, но так и не превратился в жаворонка, и чаще всего месса начиналась не в восемь, а на десять минут позже. – Привет, – произнес он, когда я указал ему на стул рядом с собой. Я выбрал два стула с мягкой обивкой в углу кабинета, потому что ненавидел разговаривать с людьми, сидя за рабочим столом, словно директор школы. К тому же мне хотелось иметь возможность утешить его, прикоснуться, если возникнет такая необходимость, продемонстрировать ему более личный подход, чем древняя «будка смерти». Он опустился на стул с такой элегантностью, и это чертовски завораживало… Все равно что наблюдать, как балерина завязывает ленты своих пуантов или гейша наливает чай. На нем были шорты и яркая рубашка. Его наряд больше подходил для субботней прогулки на яхте, чем для встречи в моем мрачном кабинете. Но его волосы все еще были влажными, а на щеках играл румянец, оставшийся после пробежки, и я ощутил прилив собственнической гордости оттого, что мне довелось увидеть этого элегантного парня слегка растрепанным, что было совершенно неуместно. Я постарался взять себя в руки. – Спасибо, что согласились встретиться со мной, – продолжил он, скрестив ноги и положив сверху рюкзак. Хотя это был не рюкзак, а, скорее, сумка для ноутбука, наполненная кипой разноцветных папок. – Я много думал о том, чтобы найти что-то подобное, но никогда не был верующим, и какая-то часть меня все еще противится этой идее… – Не надо думать об этом как о чем-то религиозном, – посоветовал я. – Я не собираюсь обращать тебя в веру. Почему бы нам просто не поговорить? И, возможно, ты захочешь принять участие в каких-либо мероприятиях или групповых встречах, если, конечно, тебе это понадобится. – А если нет? Вы направите меня к методистам? – Я бы никогда так не поступил, – возразил я с напускной серьезностью. – И всегда в первую очередь ссылаюсь на лютеран. Мои слова вызвали у него улыбку. – Так как ты оказался в Канзас-Сити? Он поколебался. – Это долгая история. Я откинулся на спинку стула, показав ему, что готов слушать. – У меня полно времени. – К тому же скучная, – предупредил он. – Я провожу свои дни, упражняясь в литургических законах, которые восходят к Средневековью. Поверь мне, я знаю, что такое скука. – Ла-адно, хорошо, только не уверен, с чего начать, поэтому, думаю, стоит вернуться к самому началу. – Его взгляд скользнул к полке с книгами, и он прикусил нижнюю губу, словно пытался решить, каким на самом деле было начало. – Я не типичный беглец, – продолжил он после минутного молчания. – Я не сбегал через окно в шестнадцать лет и не угонял автомобиль отца, чтобы доехать до ближайшего побережья океана. Я был прилежным и послушным ребенком, любимым сыном отца вплоть до тех пор, пока не поднялся на сцену Дартмутского колледжа и не получил диплом магистра делового администрирования. Я взглянул на своих родителей и наконец по-настоящему понял, кем для них являлся – еще одним ценным вложением, очередной папкой в портфеле инвестиций. «Вот он, наш младшенький, – я прямо видел, как они хвастаются сидящей рядом семье. – Окончил колледж с отличием и, знаете, учился только в лучших школах. Последние три лета провел добровольцем на Гаити. Он мог бы танцевать в Джульардской школе искусств, но, конечно же, предпочел изучать бизнес, наш здравомыслящий сынок». – Ты работал добровольцем на Гаити? – перебил я. Он кивнул. – В благотворительной организации под названием Maison de Naissance. Там гаитянки могут получить бесплатную дородовую помощь, а также родить. Это единственное место помимо летнего домика в Марселе, где французский, который я изучал в школе-интернате, хоть немного мне пригодился. Дартмут. Марсель. Школа-интернат. С самого начала я чувствовал, что Эди был в какой-то степени утонченным парнем, и после его упоминания о Ньюпорте у меня возникли предположения, что в какой-то момент его жизни он познал привилегии и богатство, но теперь я точно понимал, насколько большими были эти привилегии и богатство. Я изучал его лицо. В этих чертах отражались преуспевающая уверенность, какая-то старомодная склонность к этикету, воспитанность, но в то же время не было ни намека на претенциозность или элитарный снобизм. – Тебе нравилось там работать? Он тут же просиял. – Конечно! Это прекрасное место с замечательными людьми. В мое последнее лето там я помог родиться семи младенцам, двое из которых были близнецами… Они были такими крошечными, и акушерка позже сказала мне, что если бы их мама не приехала в медицинский центр, то она и ее малыши почти наверняка умерли бы. Я даже помог этой матери выбрать имена для ее сыновей. – Эди немного засмущался, и я понял, что сейчас он впервые смог поделиться этой радостью с кем-либо. – Я скучаю по этой работе. Я расплылся в улыбке. Не смог удержаться, просто редко видел, чтобы кто-то так радовался, помогая нуждающимся людям. – Для моей семьи идея благотворительности заключается в проведении политического сбора средств, – сказал он, насмешливо скривив губы. – Или в огромном пожертвовании на какую-нибудь благотворительную кампанию, чтобы сфотографироваться с гигантским чеком. А затем они спокойно перешагнут через бездомных в городе. Такой позор. – Это обычное дело. Он яростно замотал головой. – Такого не должно быть. Я, по крайней мере, отказываюсь так жить. Он молодец. Я полностью его поддерживал, но при этом я вырос в религиозной среде, привык к добровольческой деятельности. Для меня это не составляло труда, но сомневаюсь, что подобное убеждение далось ему легко. Мне ужасно хотелось остановить его рассказ на этом месте, услышать больше о его жизни на Гаити, поведать о том, как он мог бы помогать людям здесь, в церкви Святой Маргариты. Мы нуждались в таких людях, как он, которым не все равно, в добровольцах, готовых пожертвовать свои время и способности, а не только деньги. По правде говоря, я чуть не выпалил все это вслух. Я едва удержался, чтобы не встать перед ним на колени и не начать умолять помочь нам в благотворительной столовой или с приготовлением оладий на завтрак, потому что нам постоянно не хватало персонала и не помешала бы его помощь, и, если откровенно, я хотел занять его любым возможным делом и постоянно видеть его рядом. Но, возможно, это была не лучшая идея. Поэтому я вернул нас к предыдущей, более безопасной, теме разговора: – Итак, твой выпускной… – Выпускной. Точно. Так вот, глядя на своих родителей, я понял, что был всем, чего они хотели и к чему меня готовили. Я представлял собой полный комплект: ухоженный, с иголочки одетый идеал. Таким он и был. На первый взгляд он действительно представлял собой идеальную упаковку… Но под этой маской совершенства, я чувствовал, скрывается намного больше. Взбалмошный и страстный, необузданный и творчески одаренный – ураган, запертый в хрупкой оболочке. Неудивительно, что он дал трещину. – Я служил украшением жизни, в которой и так уже было слишком много шикарных автомобилей, фешенебельных домов, званых обедов и вечеринок по сбору средств. В этой жизни уже были двое других детей, которые также окончили Дартмутский колледж, а затем связали себя узами брака с такими же богатыми отпрысками и обзавелись маленькими богатеньким детишками. Мне суждено было работать в каком-нибудь офисе с застекленным вестибюлем и водить «мерседес» S-класса. Потом я бы постепенно забросил работу и окунулся с головой в благотворительность, конечно же, до тех пор пока у меня не появились бы жена и маленькие богатенькие детишки, чтобы пополнить семейные портреты. Хотя, в моей жизни они вряд ли откуда-то возьмутся.. – Он посмотрел вниз, на свои руки. – Наверное, все это звучит нелепо, как будто я герой одного из романов Эдит Уортон или что-то подобное. – Вовсе не нелепо, – заверил я его. – Я прекрасно понимаю, о каких людях ты говоришь. – И это были не пустые слова. Я вырос в довольно хорошем районе, где подобные взгляды были широко распространены, хотя и в гораздо меньших масштабах. Семьи, живущие в прекрасных домах, имеющие двух и более детей, чьи имена красуются в списках отличников и которые также играли в школьный лякросс. Семьи, которые делали все возможное, чтобы остальные точно понимали, насколько успешными и здоровыми были их отпрыски. Будучи уроженцами Среднего Запада и обладая нужным набором качеств, они являлись настоящим воплощением американской мечты. – Я навсегда отказался от этой жизни, – признался он. – Жизни героини книг Уортон. Я не хотел так жить и не мог. – Конечно же, он не мог. Он был гораздо выше этого. Но осознавал ли он это сам? Чувствовал ли? Даже я, едва его зная, понимал, что он из тех людей, которым нужен смысл в жизни, необходима какая-то конкретная и практическая цель. И вряд ли он нашел бы ее по другую сторону дартмутской сцены. – Да, Стерлинг разбил мне сердце, – продолжил он, все еще разглядывая свои руки, – но я также горевал о своей жизни… хотя этого еще даже не произошло. Я взял бутафорский диплом, который выдают перед тем, как отправить настоящий, спустился со сцены и покинул территорию университета. Я не остался на обязательное подбрасывание шапочек студентов и последующую фотосъемку, пропустил роскошный ужин, на котором настояли бы мои родители. Вместо этого я вернулся в свою квартиру, оставил на голосовой почте отца прощальное сообщение, запихнул вещи в машину и уехал. Больше никаких стажировок. Никаких благотворительных аукционов по десять тысяч долларов за ужин. Никаких свиданий с мужчинами, которые не были похожи на Стерлинга. Я оставил ту жизнь позади вместе со всеми кредитными карточками отца. Отказался от своего трастового фонда и решил обеспечивать себя сам. – Ты поступил смело, – пробормотал я. Кто этот Стерлинг, о котором он постоянно упоминал? Бывший парень? Бывший любовник? В любом случае он, должно быть, был идиотом, раз отпустил Эди. – Смело или глупо, – засмеялся он. – Я выбросил на ветер годы обучения, дорогого обучения. Полагаю, мои родители сильно расстроились. – Полагаешь? – Я ни разу не общался с ними после отъезда, – вздохнул он. – Прошло уже три года, и я знаю, они пришли бы в ярость… – Ты не знаешь этого наверняка. – Вам не понять, – возразил он, его слова прозвучали осуждающе, но тон оставался дружелюбным. – Вы же священник, черт побери. Держу пари: ваши родители были в восторге, когда вы им сказали. Я посмотрел вниз, на свои ноги. – На самом деле моя мама расплакалась, а отец полгода не разговаривал со мной. Они даже не приехали на мое рукоположение. – Мне совершенно не хотелось вспоминать о том времени. Когда я поднял на него глаза, его розоватые губы сжались в тонкую линию. – Это ужасно. Так похоже на моих родителей. – Моя сестра… – Я одернул себя и прочистил горло. Я говорил о Лиззи бесчисленное множество раз в своих проповедях, в небольших группах, во время индивидуальных бесед. Но по какой-то причине рассказывать Эди о смерти сестры казалось более интимным, более личным. – В течение многих лет она подвергалась насилию со стороны нашего приходского священника. Мы ничего не знали, даже не подозревали… Эди положил ладонь на мою руку. Какая горькая ирония, что именно он утешал меня, а не наоборот, но в то же время это было приятно. Мне это нравилось. Ведь тогда некому было утешить меня, каждый из нас погрузился в свой собственный мир скорби. Не было никого, кто мог бы просто выслушать, какую боль я испытывал и испытываю до сих пор. – Она покончила с собой, когда ей было девятнадцать, – продолжил я, словно прикосновение Эди вызвало ответную реакцию, которую невозможно было остановить. – Оставила записку с именами других детей, которых он насиловал. Мы смогли остановить его, он был отдан под суд и приговорен к десяти годам тюремного заключения. Я сделал глубокий вдох, замолчав на мгновение, потому что невозможно было усмирить ярость и скорбь – будоражащих кровь близнецов-драконов, которые сражались внутри меня. Всякий раз, думая об этом человеке, я испытывал такую неистовую ярость, что искренне верил: я способен на убийство. И сколько бы раз я ни молился, чтобы эта ненависть покинула меня, сколько бы раз ни заставлял себя повторять: «Я прощаю тебя, я прощаю тебя», представляя его лицо, она никогда на самом деле не угасала, эта ярость. Эта боль. Наконец, взяв себя в руки, я продолжил: – Другие семьи в приходе, не знаю, то ли не хотели верить в это, то ли чувствовали себя униженными из-за того, что доверяли ему, но какова бы ни была причина, они обозлились на нас, когда мы потребовали его ареста, и яростно обвиняли Лиззи в том, что она стала жертвой, что ей хватило наглости оставить записку с подробным описанием того, что произошло, и с именами других жертв. Другие священники пытались запретить для нее католические похороны, и даже новый пастырь проигнорировал нас. Вся наша семья перестала тогда ходить в церковь, отец и братья вообще потеряли веру в Бога. Только мама все еще верит, но никогда больше не вернется. Не считая ее визитов ко мне, она не ступала в церковь со дня похорон Лиззи. – Но вы не потеряли, – отметил Эди. – Вы по-прежнему верите. В кабинете было прохладно из-за работающего кондиционера, и его ладонь согревала мою руку. – Я много лет не верил в него, – признался я. Долгое время мы молча сидели, углубившись в воспоминания о мертвой девушке, осуждающих родителях и трагических событиях, которые оставили после себя затхлый запах пожухлых листьев в лесу. – Значит, – произнес он через некоторое время, – я полагаю, вы знаете, каково это – столкнуться с неодобрением родителей. Я выдавил улыбку и постарался сохранить ее, когда Эди убрал руку. – Что ты делал после того, как покинул Дартмут? – поинтересовался я, желая сменить тему, потому что не хотел больше говорить о Лиззи и тех мучительных годах после ее смерти. – Ну, – ответил он, поерзав на стуле, – я много чем занимался. Дело в том, что благодаря своему диплому я без труда нашел бы себе работу, но как я мог быть уверен, что работодатели ценили меня не за мои достижения во время учебы, или дорогущий диплом, или фамилию? Проработав полгода в нью-йоркской конторе и чувствуя, будто имя Дэнфорт выгравировано у меня на лбу, я все бросил и уехал так же внезапно, как и из Нью-Гэмпшира. Я проезжал город за городом, пока не пропало желание бежать дальше. Именно так я оказался в Канзас-Сити. Эди глубоко вдохнул. Я ждал. – Никогда не думал, что скачусь до работы в этом клубе, – наконец сказал он, понизив голос. – Я рассчитывал найти работу в какой-нибудь небольшой некоммерческой организации или заняться чем-то более прозаичным, например, стать официантом. Но услышал от одного бармена, что где-то в городе есть частный клуб, куда не каждый может попасть, и они ищут девушек и парней, которые выглядят дорого. – Таких как ты? Эди не обиделся. Он просто рассмеялся. Каждый раз при звуке его смеха во мне разгорался огонь возбуждения. – Да, таких как я. Светлокожих девушек, родившихся с серебряной ложкой во рту, или таких же мальчиков. Любимчиков богатеев. И знаете что? Это было идеально. Я должен был танцевать – так долго я не танцевал нигде, кроме как на званых вечерах. В общем, это было довольно элитное место. Обязательная плата за вход в пятьсот долларов, семьсот пятьдесят долларов за столик и тысяча – за приватный танец. Никаких прикосновений со стороны клиентов. Им разрешалось заказать максимум два напитка. Клуб обслуживал очень специфическую клиентуру, и вот так оказалось, что я раздевался для тех же мужчин, которые могли бы стать моими работодателями, или сделать пожертвование в один из моих благотворительных проектов в той, другой, жизни. И мне это очень нравилось. – Нравилось? «Дрянной мальчишка». Эта непрошеная мысль возникла из ниоткуда, но от нее невозможно было избавиться. Я снова и снова проигрывал эти слова в голове: «Непристойный, дрянной мальчишка». Он снова поднял на меня свои карие глаза. – Разве это плохо? Разве это грех? Нет, не отвечайте. На самом деле я не хочу знать. – Почему тебе нравилось там танцевать? – спросил я любопытства ради, конечно же. – Если ты не против, что я спрашиваю. – С чего мне возражать? В конце концов, я ведь сам напросился. – Он сел ровнее, отчего шорты еще больше обнажили его крепкие ноги. Ноги танцора, теперь я знал. – Мне нравились эти ощущения. Мужчины смотрели на меня не отрывая глаз. Я привлекал их, они желали только меня, а не мое образование, мою родословную или связи моей семьи. Но еще больше, на каком-то первобытном уровне, меня заводило то, как эти мужчины реагировали на мое тело. Мне нравилось, какими возбужденными они становились. «Мне нравилось, какими возбужденными они становились». У меня перехватило дыхание, во мне боролись здравый рассудок и дикое желание. С одной стороны, я был полон решимости закончить эту встречу достойно и с состраданием, но с другой – я едва сдерживался, чтобы не показать ему, насколько сильно он меня возбуждал. Он совершенно не замечал моей внутренней борьбы. – Мне нравилось, что они практически с ума сходили от желания прикоснуться ко мне, предлагали мне астрономические суммы денег, чтобы я поехал с ними домой, чтобы бросил работу в клубе и стал их любовником. Но я ни разу не согласился, несмотря на то что многие из них были довольно привлекательными, и даже несмотря на то что я действительно нуждался в деньгах. Но в каком-то смысле это противоречило моей натуре, и я не мог представить, что приму какое-либо из их предложений. Нелепо, правда? Стриптизер, пытающийся сохранить свою добродетель. Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Самое печальное, что я жутко изголодался по сексу, но продолжал отклонять все предложения. Уверен, вы меня понимаете, святой отец. Это то чувство, когда даже легкого ветерка достаточно, чтобы оказаться на грани отчаяния, словно кожа вот-вот воспламенится. Боже, я прекрасно знал это ощущение. Испытывал его прямо сейчас. Я слабо улыбнулся, и он в ответ одарил меня улыбкой. – Я так сильно возбуждался, отец Белл. Просто истекал при виде того, как эти мужчины поглаживали себя через ткань сшитых на заказ брюк. В приватных комнатах я оттягивал стринги в сторону и позволял им смотреть, как дрочу и затем кончаю. Им это нравилось, они любили наблюдать, как я дразню себя, как довожу себя до оргазма, вздрагиваю и вздыхаю. Внезапно я осознал, что вжался руками в подлокотники кресла, пытаясь отогнать все образы, которые вызывали в воображении слова Эди. Но мои усилия были напрасны, а он продолжал свой рассказ, не замечая моего внезапного дискомфорта, наивно полагая, что может просто поделиться со мной этой информацией и обратиться за советом, и совершенно не принимая в расчет, что я все-таки двадцатидевятилетний мужчина. Мужчина с нетрадиционной ориентацией. – Но мне недостаточно было доставлять самому себе удовольствие, – поделился он. – Мне хотелось, чтобы мной овладели, оттрахали и использовали. Хотелось ощутить чей-то член и пальцы внутри себя: во рту, в моей заднице. – Он тяжело вздохнул. Я же вообще не мог дышать. – Как называется этот грех? Я знаю, что такой должен быть. Это просто похоть… или что-то намного хуже? Какой молитвой я мог бы замолить его? А что, если я не испытываю вины за то, что делал, за свои желания? Даже сейчас, даже после того, что случилось в прошлом месяце, я все еще хочу этого. Я по-прежнему чувствую себя одиноким и все еще хочу, чтобы меня трахнули. Черт побери, это сбивает с толку, потому что я понятия не имею, чего еще хочу от своей жизни. Вопреки всему, что он во мне вызывал, я все равно хотел ответить на его последнее предложение, объяснить ему, почему он находился здесь, в моем кабинете. Мне хотелось взять его за руку и непринужденно поделиться с ним житейской мудростью, но, мать твою, я был настолько возбужден, что ничего мудрого не приходило в голову. Его слова. Его гребаные слова. Я едва сдерживался, слушая его рассказ о работе в этом клубе, а потом, когда он стал описывать, как ласкает себя, доводя до оргазма, я представил себя одним из тех алчущих бизнесменов с толстыми кошельками, которые с жадностью упивались видом его блестящего, пульсирующего от удовольствия члена. Бьюсь об заклад, что если бы захотел, то мог бы увидеть его прямо сейчас. Я мог бы поставить Эди к стене и, сдернув эти шорты, раздвинуть ему ноги, чтобы все было открыто для меня… Никакая земная сила не могла больше сдерживать меня на этой встрече. Бог, должно быть, услышал мою невысказанную молитву, потому что в этот момент зазвонил его телефон, и он вытащил его из кармана. – Извините, – прошептал он одними губами и ответил на звонок. Я показал ему жестом, что все в порядке, одновременно пытаясь решить более серьезную проблему: как встать и не показать ему, насколько его слова меня возбудили. Он быстро закончил разговор. – Простите, – еще раз извинился он. – Возникли кое-какие рабочие вопросы… Я поднял руку. – Не волнуйся. В любом случае у меня скоро приходское собрание. – Это была ложь. Единственная встреча, которая должна была произойти, – это встреча между моей рукой и моим членом. Но, вероятно, не стоило говорить об этом потенциальному новообращенному. (Я отметил про себя, что нужно будет помолиться и попросить у Бога прощения за эту ложь, как и за то, что собирался сделать.) – Я, э-э-э, все же надеюсь скоро тебя увидеть. Он одарил меня великолепной улыбкой, затем встал и схватил рюкзак. – Я тоже. До свидания, святой отец. Я даже не мог дождаться, когда Эди покинет церковь. Как только он вышел из кабинета, я встал и запер дверь. Затем сразу подошел к своему столу, чтобы опереться на него, пока возился с ремнем. Не было времени испытывать чувство вины или подвергать сомнению свое поведение да и вообще думать. Я даже не спустил полностью брюки, только вытащил член и принялся быстро и безжалостно дрочить, мечтая лишь об оргазме. Я старался думать о ком-нибудь другом, о ком угодно, только не об этом юноше, который обратился ко мне в поисках Божьего прощения и утешения. Но мои мысли постоянно возвращались к нему, я представлял его в том клубе, как он танцевал только для меня, как оттягивал в сторону свое белье и показывал мне то, что я больше всего хотел увидеть. Господи, помоги. Я почувствовал приближение оргазма, напряжение внизу живота нарастало, посылая электрические разряды по всему телу. Я трахал свой кулак, желая, чтобы это был Эдвард Дэнфорт: его рот или задница, – не имело значения, что именно. А затем я кончил, представляя, что изливаюсь на его бледную кожу. Моя рука замерла, дыхание замедлилось, и на меня обрушилась реальность. Я стоял в своем кабинете с членом в руке, забрызгав спермой свой настольный литургический календарь, а с плаката на стене на меня укоризненно смотрел святой Августин. Черт. Дерьмо. Оцепенев от содеянного, я застегнул брюки, вырвал верхний лист календаря и выбросил его. Шуршание плотной бумаги было оглушительным и почти обвиняющим, и, черт побери, какого хрена я натворил? Я сел в кресло и уставился на святого Августина. – Не прикидывайся, будто не знаешь, каково это, – пробормотал я. Облокотившись на стол, я спрятал лицо в ладонях и надавил на глаза. Эдвард Дэнфорт не планировал никуда уезжать. Он жил здесь и собирался вернуться. Я не сомневался, что мы коснулись лишь верхушки айсберга его «плотских» признаний. Я должен был взять себя в руки, потому что понимал, что не могу вести себя при каждой нашей встрече как подросток с разыгравшимися гормонами. Я знал, что должен буду не только выслушать его, но и проявить понимание, сочувствие и сострадание, в то время как мог думать только о его губах, длинных для парня ресницах и румянце. В глазах заплясали черные точки, но я все равно не убирал руки. Я не хотел сейчас видеть свой кабинет и изображение святого Августина. Не хотел видеть недавно оборванные края своего календаря или недавно заполненную корзину для мусора. Я хотел помолиться в полной темноте. Не хотел, чтобы что-то стояло между моими мыслями и Богом, между этим юношей и моим призванием. Я хотел, чтобы все, кроме моего греха и этих черных точек в глазах, исчезло. «Прости меня, – молился я. – Я ужасно сожалею». Я сожалел, что предал доверие одного из детей Божьих. Сожалел, что осквернил святость этого места и свое призвание, что позволил похоти овладеть собой и возжелать того, кто искал утешения и моей помощи. Мне было жаль, что я не смог побороть свое желание и заменить его холодным душем, или изнуряющей пробежкой, или любым другим трюком, которому научился за последние три года, стремясь подавить свои плотские потребности. Главным образом… «Но главное – прости меня за то, что я не раскаиваюсь». Проклятье! Я не чувствовал никакого раскаяния.