Мастер-класс. Легенды выходят на сцену

На улице давно стемнело. Университетский квартал затих, окутанный влажным покрывалом весенней ночи. Свет в окнах гас один за другим, как звёзды в выцветающем небе. Студенты разбрелись по комнатам: кто-то завернулся в плед с ноутбуком, кто-то залипал в экраны телефонов, кто-то на цыпочках пробрался в круглосуточную кофейню на углу, где пахло карамелью и несбывшимися дедлайнами. Остальные растворились в густом гуле ночного города, с его эхом далёких сирен, случайными смехами и мягким шелестом шин по мокрому асфальту. Но в небольшой комнате на третьем этаже старого, выцветшего от времени дома с мансардными окнами ещё горел мягкий, медовый свет настольной лампы. Он был словно тёплый остров в холодном океане ночи, укрытие, где время на мгновение замирало. Анастасия сидела за деревянным, чуть поцарапанным столом, усыпанным листами с черновиками, нотами, кружкой с недопитым чаем и карандашами, облупленными от долгого пользования. Перед ней — открытый ноутбук с проектом для записи, строчка дорожки мерцала зелёным, как сердцебиение. Рядом — микрофон, аккуратно перевязанный чёрной лентой, и гитара цвета вороньего крыла, которую она бережно придерживала, перебирая аккорды в тщетном поиске того единственного — живого, искреннего, неуловимого. Движения её рук были точными, будто отточенными годами, но в каждом касании чувствовалась усталость. Не та, что приходит после бессонной ночи, — а более глубокая, тлеющая внутри, как угли под золой. Переутомление души. На стене висел постер с полустёртым логотипом «Lana Del Rey: Born to Die» — глаза певицы смотрели в вечность, словно предвосхищая суть написанных строк. По соседству — фотографии: Анастасия и её друзья — Армин, Микаса, Эрен, Жан — после первого студенческого концерта. У всех счастливые, немного наивные лица. Между ними — открытки, полароиды, обрывки газет, записки на цветных стикерах. Под постером с видом на океан кто-то тонким маркером написал: «помни, зачем начинала». На верхней полке — стопка книг: от музыковедения и нейропсихологии до тоненького томика с выцветшей надписью «Слова имеют вес. Смотри, куда ставишь ударение». Между страниц торчал скрученный конспект, а на нём — пометка красной ручкой: «Сильная работа. Но где твоё „я“?» На подоконнике мирно спала серая пушистая кошка, свернувшись в идеальный клубок, будто из учебника по геометрии. Её звали Соль. Анастасия нашла её ещё на первом курсе, когда возвращалась с репетиции — в лужах отражались фонари, и в одном из переулков она услышала жалобное мяуканье. Забрала, вымыла, согрела. Соль осталась. — Потому что соль — это единственная нота, которая спасла мой куплет, — сказала она тогда Армину, укладывая котёнка на плед. В старом зеркале отражалась она сама. Волосы — тёмно-каштановые, собраны в небрежный пучок, как у тех, кто устал бороться с идеальностью. Несколько прядей выбились, мягко падали на щеки. Глаза — тёплые, карие, миндалевидные, будто нарисованные пастелью. В них было что-то беспокойное, тревожное, будто шёл внутри медленный диалог с самой собой. Лицо усталое, но нежное — не загнанное, а тихо утомлённое — как строчка, что не влезла в куплет. — Ты опять не спишь? — раздался в наушниках тихий, но родной голос. Армин. Они часто просто оставляли связь включённой на ночь — не разговаривали, просто слушали дыхание друг друга, как дети, боящиеся темноты. Будто этот звук был якорем в ночной тишине. — Пишу… — отозвалась она, не отрывая взгляда от экрана. — Припев не ложится. — Ты уже третью ночь над ним сидишь, Ната. Может, стоит его просто выкинуть? Она долго молчала. Пальцы сжали край стола. — А может, это я не та, — прошептала она и медленно сняла наушники. — Спокойной ночи, Армин. — Спи, Ната, — его голос чуть затих, будто утонул в воздухе. Она откинулась на спинку стула, потянулась, расправляя плечи, и подошла к окну. Открыла раму — и в комнату ворвался весенний ветер. Он был свежим, терпким, полным запаха мокрого асфальта, сирени, далёких улиц, уличных фонарей и чего-то неуловимого, пронзительного, как воспоминание. Где-то внизу скрипнула дверь подъезда — вернулся кто-то из соседей. Прохожий тихо насвистывал мелодию, которую Анастасия едва узнала — кажется, старая песня Radiohead. Или одна из тех, что мы забываем, но они помнят нас. Но она почти не слышала этого. Она снова увидела его. Перед мысленным взором, внезапно и резко, как отблеск во сне, возник его силуэт. Чёрный, строгий, будто вырезанный из ночи. Холодный взгляд, спокойное лицо, низкий, хриплый голос, который не нуждался в громкости, чтобы звучать властно. Леви Аккерман. Он не улыбался. И почти не говорил. Но в его взгляде было что-то… страшно знакомое. Что-то, что она никогда не смогла бы объяснить никому словами. Как будто он знал, каково это — молчать громче всех. Каково — держать себя, когда внутри всё рушится. То, что она так тщательно прятала в своей музыке. Одиночество. Глубокое, вязкое, безмолвное. Как её аккорды. Как её голос, когда она поёт о том, чего боится сказать вслух. Она медленно вернулась к столу, опустилась на скрипучий стул. Взяла ручку, вдохнула и, почти не глядя, аккуратно, как заклинание, вывела на листке: «Никто не слышит тишину… пока она не запоёт в ответ».

***

— Ты видел, как у Микасы чуть струна не лопнула на последнем аккорде? — Эрен, смеясь, хлопнул Армина по плечу, шумно усаживаясь на старую скамейку у стены. Пот со лба еще не успел высохнуть, волосы сбились в беспорядке, а голос всё ещё хрипел от адреналина сцены. Зал за стеклом студии пустел, отражая их огонь в зеркальных панелях. Воздух был пропитан смесью металла, горячих кабелей и кофе из автомата на этаже. — Это был почти апокалипсис в прямом эфире. — Это был стиль, — невозмутимо отозвалась Микаса, перекинув через плечо ремень гитары. Она стояла, скрестив руки, словно воплощение ледяного спокойствия, но её пальцы чуть дрожали — то ли от напряжения, то ли от эха звука, который всё ещё гудел внутри неё. — И кстати, кто уронил палочку на втором куплете? — Не начинай! — пробурчал Эрен, почесав затылок. В его голове всплыл момент, как он пытался поймать палочку в воздухе, а в итоге задел стойку с микрофоном Анастасии. — Всё прошло нормально. — Нормально — это когда я не слышу фальш в начале. — Жан откинулся на спинку, закинув одну ногу на другую, и провёл рукой по лбу, стирая напряжение. Его голос звучал как всегда — с налётом иронии, но в глазах была искренняя требовательность. — Ну, кроме вокала. Как всегда, ты вытянула всё. Анастасия сидела на полу, склонившись над футляром с микрофоном, разминая пальцы. Тонкие, длинные, они ловко сжимали воздух, будто всё ещё искали последнюю ноту. — Спасибо… но мне кажется, я не дотянула первую строчку. Голос «прыгнул». Её голос был тихим, почти шёпотом. Как будто боялась признаться в этом вслух. — Всё у тебя было идеально, — спокойно заметил Армин, протянув планшет с записью. На экране — застывший кадр: Анастасия у микрофона, глаза полузакрыты, как будто в этот момент она пела не людям, а воспоминаниям. — Слушай, Ната, если бы ты знала, как зал затих, когда ты взяла высокую ноту… — Нам вообще-то через два часа в репзал. И если мы хотим не упасть лицом перед No Name, нам нужно прогнать всю программу от начала до конца. И дважды. - бросила Микаса. — Трижды, — поправил Армин. — И синхронизировать переходы. Мне не нравится то, что произошло в бридже. Там сбился темп. — Окей, гении, давайте сделаем кофе и репетируем. У нас будет только один шанс, — вздохнула Анастасия, поднимаясь. Её тень легла длинной полосой по полу, словно сама музыка отступала вместе с ней. — Я не собираюсь фальшивить перед тем, кто поёт так, как будто режет по живому. На мгновение наступила тишина. Как после гудка в ухе, когда звонок закончился, но ты всё ещё стоишь с трубкой. Жан посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. Его взгляд был почти ласковым, но он, как и она, умел молчать о главном. — Это ты сейчас про Леви? Она промолчала. Лишь крепче сжала ремень от чехла с микрофоном. В этом жесте было что-то тревожно-сдержанное — словно нотка, что звучит, но гасится рукой прежде, чем её услышит кто-то лишний. Репетиционная студия. Через полчаса Маленькая коробка звука. Узкая, с высокими потолками, оклеенными серой акустической пеной, она казалась вырезанной из реальности. Никаких окон. Только свет от старых ламп, пульсирующий, как предвкушение. Где-то за стеной щебетали весенние птицы, но сюда, в этот храм творческого безумия, не проникал ни один звук извне. Здесь были только они, их инструменты — и напряжение, что висело в воздухе, как перед бурей. Анастасия стояла у микрофона. Губы чуть дрожали. Не от страха — от внутреннего напряжения, как натянутая струна. На ней — старая футболка, обрезанные джинсы, на запястье — повязка, которую она носила после каждой удачной сессии, как оберег. — Три, два… — Армин кивнул, наушники сдвинуты на одно ухо. — Погнали. Микаса ударила аккорд — глухо и точно, как выстрел. Жан подключился басом, ритм густой, вязкий. Эрен отбил темп, и всё пошло. Анастасия шагнула вперёд — будто прыгнула с обрыва в собственный голос. Он прозвучал мягко, но уверенно. Как будто прошёл через фильтры боли, сомнений и ночных бессонниц. С каждой строчкой он становился глубже, полнее, громче. Как волна, что набирает силу, прежде чем обрушиться. — "You say I’m lost in silence... but silence is where I scream..." — слова рвались из неё, будто наконец нашли выход. Словно выстраданный крик души, который стал музыкой. Группа подхватывала её, точно зная, где подложить акцент, где дать ей выдохнуть, где — подставить плечо. Это был не просто звук. Это была исповедь. Когда они закончили, воздух в комнате словно сгустился. Кто-то шумно выдохнул, кто-то просто стоял с закрытыми глазами. Сердце больше не било грудную клетку — оно билось где-то в воздухе, между ними. — Чёрт... — тихо сказал Армин, опуская руки. Его голос дрогнул, но в нём была гордость. — Если они и легенды… то мы — те, кто идёт следом, — прошептал Жан, глядя в потолок, будто видел там карту будущего тура. Анастасия смотрела в пол. Пальцы незаметно сжались в кулак. Но в её взгляде теперь была не усталость — решимость. Тихая, холодная, как затишье перед первым аккордом. — Завтра мы не играем вторым составом. Мы — Silent Reign, и они нас запомнят.

***

Актовый зал университета был заполнен до последнего ряда. Воздух гудел напряжением, как перед грозой. Кто-то шептался вполголоса, кто-то уже начал снимать на телефон, стараясь поймать каждый момент. В коридорах ещё полчаса назад царила суета — афиши, проверка списков, сотрудники службы безопасности, замершие у дверей. Все знали: сегодня здесь не просто открытое выступление. Это мастер-класс от “No Name” — тех, о ком ещё вчера мечтали, словно о недосягаемых, а сегодня они — у тебя же в коридоре. Их имя уже звучало как отдельный жанр: музыка, что будто прошла через пепел и ожог, чтобы достучаться до живого. За кулисами царила собственная вселенная. Микаса молча проверяла звук в наушниках, словно в трансе. Она не разговаривала, не отвлекалась — пальцы замирали над грифом гитары, затем оживали, выстраивая переборы с математической точностью. Рядом Армин что-то быстро записывал в планшете, просматривая распечатку трек-листа и сверяясь с заметками — он отвечал за технику, за стыковки, за неочевидное, без чего всё рушилось. Жан нервно грыз ноготь, ходил кругами, время от времени бросая взгляд в щель между кулисами. Эрен, как всегда, прятал волнение за дерзкой ухмылкой, на деле сжимая палочки так крепко, что побелели костяшки. Анастасия стояла немного в стороне. Неотрывно глядела на сцену, и её руки были сложены перед собой — не напряжённые, а собранные. Спокойна. Сосредоточена. Как будто внутри шёл счёт до старта. Она всегда была такой перед важным выступлением — тишина перед бурей. Они и другие группы открывали мероприятие.

***

Занавес ещё не сдвинулся, но свет в зале уже начал гаснуть. На сцене уже стояла команда No Name. Тёмная сцена. Один прожектор. Он выходит первым. Леви Аккерман. В чёрной рубашке с расстёгнутым верхом, чёрные штаны, кожаный ремень — всё на нём было чётко, просто, но безупречно. Микрофон в правой руке. Он двигался, как человек, не нуждающийся в проверках. Уверенно, размеренно. Каждый шаг — как удар по сердцу тишины. И тишина в зале сгущается. Люди будто затаили дыхание. Его взгляд, резкий и холодный, словно сталь, прошёл сквозь толпу — и останавливается. Чётко. Без колебаний. На Анастасии. Сзади, почти синхронно, появляются остальные участники. Петра — уже за барабанами, собранная, как часовой механизм. Ни одного лишнего движения. Гюнтер с бас-гитарой, расслабленный, в чёрной майке, слегка покачивается в такт, но глаза — сосредоточенные, ни одной эмоции не проскальзывает мимо. И Ханджи — хаос в теле музыки. На ней — винтажная рубашка, одна линза очков запотела, но пальцы уже на струнах, как будто они — продолжение её мыслей. Беспорядочная, но абсолютно точная — анархия и контроль в одном лице. И тогда — первый аккорд. Он бьёт, как приливная волна. Гитара визжит, бас будто тянет к земле, ритм Петры отмеряет удары, как шаги по минному полю. Леви делает шаг вперёд, и всё меняется. Он поёт не голосом — он выдыхает боль. Его тембр — хриплый, глубокий, будто уставший жить и всё ещё не сдающийся. “You want silence? I’ll give you a war without sound.” Музыка захлёстывает, затягивает. Это не поп. Это не рок. Это нечто иное. Что-то острое, как бритва. Что-то, что не играет — а режет. Гитара Ханджи хлещет, словно ураган, синкопы накладываются друг на друга, превращаясь в вихрь. Темп — выверен, как пульс бойца перед смертельным выпадом. Каждый вздох Леви — часть ритма. Он будто бы не поёт, а выдаёт приговор. В первом ряду, чуть в стороне от центра, сидит Анастасия с ребятами. Она застыла. Сердце грохочет где-то в горле. Её ладони холодные, будто всё тело ушло в подземный ток. Она не может отвести взгляда. И он снова смотрит на неё. Этот взгляд — не просто мимолётная реакция. Это вызов. Прямой. Жёсткий. Неотвратимый. И тогда… — Ты, — его голос не звучит в микрофоне. Он говорит тихо, почти беззвучно. Но она слышит. Потому что это — ей. Только ей. Словно весь зал исчез. — Что? — Анастасия не сразу понимает, пока он не делает шаг к краю сцены и уже громко, обращаясь ко всем: — У нас тут сидят таланты. Анастасия Лоррейн. Поднимись. На мгновение — полная тишина. Затем зал вспыхивает гулом. Кто-то ахает, кто-то хватается за телефон, кто-то пытается понять, это что — часть шоу? — Что он творит?! — прошептал Жан, поднимаясь со стула и уже готовый что-то крикнуть. — Она не готова! — Он не спрашивает, — холодно отозвалась Микаса, не поворачивая головы. Она знала. Леви не делал ничего просто так. Анастасия медленно встаёт. Как будто тело не хочет слушаться. Каждый шаг даётся ей с усилием — не от страха, нет. От внутреннего шторма. От осознания, что она сейчас идёт туда, где больше нельзя прятаться. Жан делает шаг вперёд, но Микаса ловит его за локоть. Её взгляд — как прицел. — Не сейчас. На сцене — только они вдвоём. Леви не говорит ни слова. Просто протягивает запасной микрофон. Его пальцы едва касаются её. Прикосновение холодное, мимолётное, но оно будто оставляет ожог. — Импровизация? — она шепчет, почти беззвучно. — Справишься — запомнят. Не справишься — тоже, — его голос ровный, отстранённый. Но глаза… Там мягкость. Едва уловимая. Как свет от далёкой звезды. Как признание без слов. Как всё то, что он никогда не скажет вслух. — Погнали, — отвечает она. И музыка начинается. Она не знает мелодии, но ловит её на интуиции. Тонко. Осторожно. А потом — уверенно. Они сталкиваются голосами, как две стихии. Он — жёсткий, острый, прорезающий. Она — обволакивающая, сильная, как шторм с приглушённым плачем. “You sing to be heard, I scream to be quiet…” “We’re not that different — Just broken in different keys.” И зал — взрывается. Буря аплодисментов. Крики. Кто-то встает. Кто-то снимает, забыв дышать. Но на сцене — всё гаснет. Там остаются только они. Два голоса. Два взгляда. Один момент, который уже нельзя будет забыть. И в нём — всё.

***

Зал всё ещё бурлил. Эхо оваций гудело в стенах, как раскаты грома после грозы, отражаясь от потолка и заполняя каждый уголок напряжённой, наэлектризованной тишиной. Анастасия, спускаясь со сцены, словно ступала по небу — пол ускользал из-под ног, будто она шла не по ступеням, а по облакам. Пальцы дрожали, в ушах звенело от музыки и адреналина, а сердце грохотало с такой силой, что, казалось, его слышали даже на задних рядах. Свет прожекторов остался за спиной, словно другой мир — отрезанный, ослепительный, пульсирующий. А тут, за кулисами, в коридоре между гулом толпы и реальностью, всё начинало возвращать цвета, звуки, запахи. Пот, металл, гитарные струны, лёгкий озон сцены, как будто после грозы — всё это ещё висело в воздухе. Стоило ей сойти с последних ступенек, как реальность ринулась на неё вихрем — потоком лиц, голосов, движений. Эмоции летели со всех сторон, как искры, и она ловила их, не успевая разобрать каждую. — АНАСТАСИЯ! — первой, как с пружины, подлетела Саша, подпрыгивая на месте с таким выражением, будто только что увидела бога. — Ты это... ты ТАКОЕ устроила, я чуть не проглотила свой блокнот! — Она размахивала тем самым блокнотом, весь в сгибах, исписанный каракулями и музыкальными заметками, как флагом. — Ты вообще кто? — Имир, прищурившись, стояла чуть в стороне, скрестив руки. Голос её, как всегда, был облит сарказмом, но в глазах — тот самый едва уловимый блеск уважения. — Откуда ты такую мощь достала? — Из души, — негромко, почти шёпотом, но с теплой, глубокой улыбкой сказала Криста. Она смотрела на Анастасию, как будто в ней зажглась новая звезда. — Это было... очень по-настоящему. Анастасия слабо улыбнулась, плечи её всё ещё дрожали, но взгляд — ясный. Она ловила чужие слова, как спасительные нити, чтобы не утонуть в собственной буре. — Как ты вообще держалась рядом с ним? — прошептал Конни, вытаращив глаза, будто увидел мифического зверя. Он стоял, разинув рот, потрясённо хлопая ресницами. — Он же будто в тебя взглядом вгрызался. У нас на третьем курсе такого нет. Армин, облокотившись на кейс с клавишами, снисходительно усмехнулся, поправляя волосы, слипшиеся от жары зала: — Такое не подделаешь. — Голос его был ровный, но в нём звучала гордость. — Это была не просто импровизация — это была дуэль. Микаса наблюдала молча. В её лице — ни удивления, ни зависти, только спокойная, глубинная серьёзность. Её взгляд скользнул по Анастасии и задержался на ней, как будто в этот момент она официально приняла её в свой личный круг уважения. Она видела: та переступила черту. Из ученицы — в равную. В участницу игры, где ставка — не просто талант, а личность. Жан подошёл последним. Медленно, будто таща за собой невидимый груз. Лицо — каменное, губы сжаты. Он выглядел так, будто проглотил что-то горькое и теперь вынужден это переваривать. — Ты справилась. — Его голос был хриплым, неуверенным. Глухой, словно шёл изнутри грудной клетки, сквозь обиду и принятие. — Круто. — Спасибо, — она встретилась с ним взглядом. В нём не было победы. Ни вызова, ни гордости. Только честность. — Я сама не поняла, как это получилось. — С ним опасно, — почти шепчет он, слишком тихо, словно боясь, что, сказав это громче, навлечёт беду. — Он может разрушить. Или вдохновить. Или и то, и другое сразу. Анастасия не ответила. Внутри неё словно закручивался ураган из образов — сцена, свет, он, голос, их столкновение... Но что-то сжимало ей грудь — не страх, не эйфория, а нечто неопределённое. Тонкая вибрация на грани боли. И тут, с противоположной стороны зала, раздался короткий, размеренный хлопок. Глухой, отчётливый, как выстрел. — Красиво, но мы будем лучше, — спокойно, даже излишне размеренно произнёс Райнер, появляясь с тенью позади. За ним шагали Бертольд и Энни. Их движения были точны, слаженны, будто они репетировали даже выход. Их взгляды различались — Райнер излучал спокойную уверенность, Бертольд выглядел почти извиняющимся, а Энни... Энни просто смотрела. Её глаза были льдом. Не ледяным взглядом, а именно замёрзшей водой — прозрачной, глубокой, таящей неведомую трещину. — No Name теперь знают ваши лица, — добавил Бертольд, глядя на Анастасию с лёгкой улыбкой. — Но мы собираемся оставить в их памяти только свои. Энни не сказала ни слова. Она просто замерла в шаге, встретившись с Анастасией глазами. Без вызова, без раздражения. Но этот взгляд был отстранённым, холодным — как утро перед бурей. — Увидимся на фестивале, — бросил Райнер и, не дожидаясь ответа, повернулся. Команда исчезла, как тень, растворяясь в гуще студентов. — Вот и конкуренция, — фыркнула Имир, проводив их взглядом. — Будет весело. — Да уж, — Саша уставилась на Анастасию, всё ещё тяжело дыша после волнения. — Ты сейчас как в центре урагана. И Леви — его эпицентр. Анастасия не ответила. Она смотрела в сторону, куда несколько минут назад исчез Леви. Его спина, его шаги, тень за кулисами… На секунду ей показалось, что он оглянулся. Но, может, это было только ощущение. Или желание. Словно между ними, на той сцене, натянулась тонкая, прозрачная струна. Почти невидимая. Но она всё ещё звучала. Всё ещё вибрировала в её груди — высокой, резонансной нотой, которую не смог бы разобрать ни один слух. И она знала: это ещё не финал. Это только начало.

***

Вечер. Уличный бар у кампуса. Воздух был наполнен ароматом жареных гренок, расплавленного сыра и сладковатого пряного пунша. Лёгкий ветерок колыхал яркие флажки и гирлянды, развешенные между фонарными столбами. Свет от ламп, тёплый, чуть янтарный, словно обнимал каждого, кто оказался в этом дворе — делая их моложе, смелее, немного безрассуднее. Музыка из колонок — не слишком громкая, с ритмом уличной свободы — текла фоном, будто была саундтреком к чужим жизням. Бар почти ломился от голосов. Смех, споры, звон бокалов, щелчки крышек от бутылок — всё это сливалось в один ритм после мастер-классовой эйфории. Это был тот особенный час, когда день уже закончился, но ещё не отпустил. Когда все — студенты, музыканты, мечтатели — чувствовали, что они живы здесь и сейчас. За одним из дальних столов, почти под самыми колонками, уютно, будто в небольшом коконе, укрылись Silent Reign и их друзья. Сидели тесно, плечом к плечу, над столом с бумажными салфетками, недоеденными сэндвичами и стаканами, в которых уже почти растаял лёд. Эмоции, словно послештормовой ветер, ещё носились между ними — порывисто, искрясь в каждом взгляде. — До сих пор не верится, что ты реально вышла с ним на сцену, — Конни протянул фразу с искренним восхищением, как будто не мог осознать, что сейчас сидит с той самой девушкой, которая буквально час назад стояла под прожекторами рядом с легендой кампуса. Он смотрел на Анастасию широко раскрытыми глазами, как будто она вдруг выросла на пару голов и обзавелась сиянием. — Я и сама не ожидала, — призналась она, слегка ссутулившись и уводя взгляд в сторону. Волосы спадали на лицо, и в их мягкой тени таилась усталость, скрытая за нервной усмешкой. — Он просто... посмотрел, и я поняла, что если откажусь — потом пожалею. — Это было сильно, — кивнула Микаса, её голос был ровный, почти сдержанный, но в нём ощущалось уважение. Она смотрела прямо, почти оценивающе, будто всё ещё прокручивала в голове этот импровизированный дуэт. — Ты держалась достойно. Даже когда Леви начал вести свою партию. — Он всегда так, — буркнул Жан, откинувшись назад и скрестив руки. — Типа "я тут главный", и всем своим видом это показывает. — Ну, не скажи, — с иронией протянула Имир, покачивая стакан с остатками льда. — Он хотя бы умеет держать сцену. И, если честно, импровизация у них с Натой вышла… опасно хорошей. Смех пробежал по кругу, негромкий, как отголосок чего-то большего. Анастасия чуть улыбнулась, но не ответила. Она всё ещё слышала музыку — будто кто-то оставил её звучать у неё в голове. Последние ноты, вибрация в груди, напряжение в пальцах. Словно сцена не закончилась. Словно между ней и Леви всё ещё натянута тонкая, дрожащая нить. — А вы слышали, что сказал Райнер, когда все расходились? — вдруг напомнила Криста, аккуратно поставив стакан на стол, словно боялась расплескать сказанное. — Он бросил фразу: "Посмотрим, кто выйдет на фестивале в финал. Там всё решится". — Фестиваль? — Саша приподняла брови, вытягивая шею, как будто пыталась лучше услышать. — "Трост", — пояснил Армин, поправляя рукава, его голос стал серьёзнее, тише, но от этого — весомее. — Ежегодный отборочный фестиваль среди третьекурсников. Легенда университета. Победа на нём открывает дорогу в большой конкурс молодых групп. А уж там — настоящая битва за контракт со студией. — То есть... нам придётся соревноваться не только с Райнером и его ребятами, — произнёс Жан, взгляд у него стал сосредоточенным, лицо посерьёзнело. — Но и, возможно, с теми, кто нацелился на "No Name". — "No Name" — не участвуют, — возразил Армин. — Они пятый курс. Они уже вне фестиваля. Но вот их тень — да, она всегда рядом. — И Эрвин не сможет быть нашим наставником, — подхватила Анастасия, вспоминая, как из-за кулис видела его взгляд — сосредоточенный, профессиональный, оценивающий. — Он их продюсер, это очевидно. Тишина на секунду повисла над столом. Вокруг всё ещё лилась музыка, кто-то рядом выкрикивал тост, но здесь — внутри их компании — воздух словно стал плотнее. — Тогда нам нужен другой наставник, — уверенно проговорила Микаса. Её глаза сверкнули сталью решимости. — Есть такая, — отозвался Конни, наклонившись ближе к центру стола. — Марина Ванштейн. Аспирантка, преподавала саунд-дизайн, помогала инди-группам. Немного психованная, говорят. Но умеет выделять тех, в ком есть огонь. — Психованная — это по нашей части, — усмехнулась Имир, подмигнув Саше. — Вон Саша, когда голодная, тоже как наставник из преисподней. Саша в ответ пожала плечами с невозмутимостью Будды и продолжила хрустеть тостом, не вынимая изо рта сэндвич. — Если серьёзно, — заговорила Анастасия, вертя кольцо на пальце, будто проверяя, не исчезла ли сцена вместе с музыкой, — я могла бы попробовать с ней поговорить. Может быть... Она захочет услышать нас вживую. — Значит, нам нужна репетиция. И не просто репетиция, а огненная, — уверенно сказал Армин, его лицо озарилось внутренним светом идеи. — Надо показать всё, на что способны. Чтобы в этот раз сцену вспоминали не из-за No Name, а из-за нас. — И пусть Райнер готовится. Мы не будем просто смотреть со стороны, — добавил Жан. Его голос прозвучал твёрдо, без тени привычной иронии. Он уже не просто говорил — он принимал вызов. За соседним столиком кто-то чокался бутылками, кто-то начинал петь, кто-то в шутку бил в ритм по спинке стула. Вечер медленно, но верно превращался в ночь. Но в этой небольшой группе — между музыкантами, друзьями, соратниками — происходило что-то большее, чем просто разговор. В их глазах зажигался свет. Решимость. Жажда. Фестиваль "Трост" стал не просто возможностью. Он стал точкой. И они собирались в неё попасть. Прямо в цель.