🫀🫀🫀

      Я просыпаюсь без будильника — ещё с тех пор, как начал работать участковым. Сон стал коротким, как у дворовой собаки: одно ухо дремлет, второе уже слышит.       В доме тихо. Только котельная посапывает внизу — отец когда-то сам всё оборудовал, потом умер. Время было трудное, но мама держалась. Сейчас вот — с палкой, передвигается по дому, но держится. Утро для неё — не просто начало дня, а отдельная битва. На кухне пахнет поджаренным хлебом. Мама в халате, присела к столу. Лицо жёлтое, как осенняя груша, но глаза ясные.       — Витенька, ты рано опять, — говорит.       — Мне к восьми, — отвечаю, — а надо ещё в отдел заскочить. Доклад по участку сдать.       Зеваю и наливаю себе крепкий чай. Чёрный, как след от «Нивы» на февральской дороге. Мы живём не богато, но всё есть: полка с консервами, плитка рабочая, в кладовке картошка, банки с соленьями, всё по-деревенски. Дом от деда остался, стены толстые, срубы тёмные, на зиму тёпло, на лето — прохладно.       Из соседней комнаты выходит Егорка, младший брат. Поздний ребёнок у родителей. Шестнадцать, высокий, немного сутулый. В очках. В руках — учебник по физике.       — Доброе, — говорит, расправляя волосы рукой. — Сегодня контрольная.       — По физике?       — Угу. Думаю, на «пять» вытяну.       Я киваю. Он всегда тянет на «пять». Не то, что я в школьные годы. Умный, чистый — совсем не в меня. Когда я в его возрасте был, у нас во дворе уже кто-то кого-то лопатой по плечу тюкнул за курицу. А он — решает интегралы.       — Витя, не забудь в аптеку за мазью мне, — говорит мама. — Та, что доктор выписывал, опять закончилась.       — Возьму после дежурства, — говорю. — А ты не таскай на себе сумки, я вчера видел, как ты мусор выносила.       Она махает рукой:       — Ну ещё бы, чтоб мать на пенсии не могла ведро донести. Совсем меня за немощную держите.       Я улыбаюсь, целую её в щёку. Потом — Егорку в затылок, по привычке. Он ворчит, но улыбается. На улице холодно, но пахнет весной. Ветер с полей несёт сырость. По просёлочной дороге — грязь, подсохшая, но скользкая. Моя служебная «Нива» стоит вон у ворот, как и положено — с вмятиной на левом крыле. Машина старая, но едет. Иногда.       До отдела — километров пять. По пути — чёрные провалы полей, редкие дома, полуразобранная ферма, где сейчас пасутся разве что безнадзорные псы.       В отделе пахнет сигаретами, пылью и бумагой. Дежурный — старший прапорщик Лазарев — кивает мне, не отрываясь от журнала:       — Глухов, ты опять первым?       — Я только так и умею, — говорю и прохожу в свой угол.       Виктор Глухов — вот моя фамилия. Подходящая. Всё чаще замечаю, что слышу больше, чем говорю. За столом у окна — капитан Сомов, старший по отделению. Он протирает очки салфеткой и читает старую газетку.       — По твоему участку сегодня тишина, — говорит, не поднимая глаз.       — Бывает и так, — киваю. — Но тишина у нас, как перед грозой.       Он хмыкает.       В первый месяц работы я часто слушал байки старших — про то, как мужики топили жён, бабы бегали с молотком в руках за любовницами мужей, как вора ловили по следам от галош в снегу. Теперь это всё звучит почти буднично. А между тем — и в такой тишине у нас может запросто умереть человек. Или убить кого-то. Всё начинается с малого.       К обеду я выехал по жалобе: у Киселёвых, как всегда, драка из-за границ огорода. Старики те ещё. Ор и визг, как у мартовских кошек. Я стоял между ними, как арбитр, и думал, что если бы в Уголовный кодекс добавили статью «за глупость», то у нас половина села бы по ней проходила. После обеда пошёл обход. В селе всё спокойно. Пару бродячих собак отогнал от школы, зашёл в магазин, побеседовал с продавщицей Ириной — она, как всегда, пыталась флиртовать. Я вежливо отшучивался.       А ближе к вечеру поступил звонок...       — У трассы, за Ельцовкой, нашли машину. Водитель мёртв. Вероятно, суицид, но ты сам поезжай, посмотри.       Я напрягся. Смерть на трассе — редкость. Пьяные водители, да, лоси под колёсами — бывало. Но чтоб мёртвый в машине — и сразу без следов ДТП? Я доехал быстро. «Нива» еле тащилась, но на открытой трассе выдавала свои 70.       Машина стояла метрах в пятидесяти от дороги, на грязной обочине. Седан, иномарка, грязный по крышу. Мужчина в салоне — один. Голова запрокинута, глаза открыты. Рядом уже стоял Шестопалов, судмед. Немногословный, деловой. Его напарник ставил флажки.       — Удушение, — сказал Шестопалов. — Шнуроком или чем-то наподобие. На шее — борозда. Спереди. Сильное сдавление. Без борьбы, скорее всего. Похоже, застигнут врасплох.       — Документы?       — Нашли. Иван Котов, 43 года. Жил в соседнем районе. Работал водителем-дальнобойщиком. Был на выходном.       Я посмотрел в салон. Мужчина действительно не сопротивлялся — руки спокойно лежали на коленях. Взгляд зацепился за расстёгнутую бляху ремня.       — Уже второй, — тихо сказал я. — Неделю назад похожий случай был у трассы на Солнечное.       Шестопалов кивнул:       — Тот тоже был без следов борьбы. И тоже — удушение.       Мы переглянулись. Слишком чисто. Слишком однотипно. И главное — как преступник заставил их остановиться? Просто вышел на дорогу? Застопил? Был знаком?       — Что думаешь? — спросил Шестопалов.       — Думаю, если это не случайность, то у нас серийник.       Он не стал спорить. Только записал в блокнот, прикрыл тело и сказал:       — Завтра отправим в город. Но это явно не самоубийство.       Я молча стоял и смотрел в серое небо над трассой. Ветер тянул по асфальту пакеты, а вдалеке ревел КамАЗ. Всё было, как всегда. Кроме того, что кто-то — возможно, уже не в первый раз — убивал людей аккуратно, без шума. И оставлял их в машинах, словно на последнем свидании с жизнью. ***       Следующим утром я проснулся на час позже обычного — сон был тяжёлым, будто кто-то всю ночь держал за плечи и не давал встать. За окном лил дождь: крупные капли срывались с крыши и стекали по стеклу, сквозь которые виднелось серое небо в рваных облаках. Весна в наших краях приходит в грязи — в колеях, в зябком ветре, в раскисшей земле. Именно в это время лучше всего видно, кто куда ходит, кто где прячется.       Я привычно заварил чай, поставил на плиту омлет. Мама ещё спала. Егорка сидел за столом, листал атлас по биологии. Когда я вошёл, он поднял глаза — спокойные, светлые. Чистый взгляд. Иногда в нём пробегало что-то взрослое, слишком зрелое для его возраста, но я списывал это на ум и память. Умный мальчик всегда кажется старше.       — Завтракать будешь? — спросил я.       — Нет, попозже, — ответил он. — У нас сегодня пробный ЕГЭ, не хочется перегружаться.       — Не перегружайся. Но и не забывай есть. Сам понимаешь — не поешь утром, потом трясёт в классе, как от нервов, так и от голода.       Он кивнул и снова уткнулся в страницы. Я смотрел на брата через пар, поднимающийся от кружки. Егорка был как стекло — прозрачный. Но что-то в этом стекле дрожало. Мельчайшая трещинка. Может, просто тревожился за экзамен. А может… я тогда ещё не знал. Не хотел знать.       В участке с утра толкотня. Вызвали нас в райцентр: проверка из области. Пятнадцать минут лоска, натянутых улыбок, рапорты, в которых ни слова про реальные проблемы. Когда проверяющие уехали, капитан Сомов снял фуражку и ругнулся:       — Витя, ты про второго «душеного» доклад сделал?       — Отправил, — сказал я. — Плюс резолюцию судмеда. Копия — в отдел.       — Хорошо. Держи ухо востро, — он посмотрел на меня серьёзно. — Это не местные алкаши. Такие вещи — редко в нашем районе, но если начались — значит, не остановятся. Следующий труп — не за горами.       Я молча кивнул. Он был прав.       На третий случай мы выехали спустя пять дней. Та же картина: обочина, легковушка, мужчина за рулём — со спущенными ниже пояса брюками и синюшной полосой на шее... Возраст — около сорока, внешне обычный, никаких документов, кроме прав. Судмед сказал:       — Знаешь, что странно, Глухов? У всех троих — ссадины на запястьях, лёгкие царапины на щеках, но никаких других признаков борьбы. Ни укусов, ни гематом.       — Может, связывают?       — Нет. Ни верёвок, ни следов от наручников. И при этом — один и тот же способ убийства. Как будто… как будто они позволяют себя убить.       Он сказал это, глядя в сторону, и я уловил в его голосе ту же тревогу, что и у себя внутри.       — А что с личной жизнью погибших? — Мне не давало покоя состояние ремня предыдущей жертвы и положение брюк на теле этой.       — Все трое — одинокие. Без семьи, без детей. Работали водителями. Часто мотались по трассе. Никто не искал. Один — из Нижнего, другой — местный, но без родных, третий — вообще полупропавший, мать недавно умерла.       — Значит, никто их не хватится. И никто за ними не следит.       — Именно.       Мы переглянулись. Всё яснее становилось: это не случайные убийства. Это — отбор. Кто-то выбирает. Кто-то судит. ***             Я ехал домой поздно. Дождь так и не прекращался. «Нива» шла рывками, я ловил сцепление, матерился. Когда свернул на просёлок, увидел у поворота Егорку. Он стоял с рюкзаком, мокрый до нитки.       — Ты чего тут? — спросил я, тормозя.       — Да пошёл пешком от школы. Автобус не пришёл. Думал, сам дойду, но намок совсем.       Он влез в машину, трясущийся, но улыбающийся. Я дал ему небольшое полотенце, которое матушка постоянно вкладывала мне в пакет с пайком.       — Не делай так больше. Весна — это обман. Один день тепло, другой — воспаление лёгких.       — Понял.       Брат был немного взволнован, будто сердце гнало кровь быстрее обычного. Я хотел что-то сказать, но передумал. ***       Через пару дней я вызвал в участок местного старика — Прокопа Савельевича. Он жил у дороги, где случилось последнее убийство. И был потенциальным свидетелем, который при первом опросе во время подворного обхода дал понять, что кое-что да знает...       — Прокоп Савельевич, вы чего-нибудь видели в ночь с пятницы на субботу?       — Видел, Витюша. Да кто мне поверит? — он пожал плечами. — Я старый, мне уже и не к добру много знать. Но… парнишка один ловил попутки. Не из наших. Или из наших, да не помню. Рюкзак за спиной, шапка такая, тянет на глаза. Ловит машины. Одна остановилась — сел он, и поехали.       — Когда это было?       — Около девяти вечера. Потом вернулся. Один.       Я напрягся.       — Один? Какой дорогой?       — Да по тропке. Мимо меня. Тихий такой. Весь в тени. Даже не обернулся.       Когда свидетель ушёл, я вышел из участка и долго стоял на крыльце, прикурил, сигаретный дым ударил мне в нос. Тихий. Рюкзак. Шапка на глаза.       Я не хотел думать дальше. Но уже думал. ***       На выходных мы с Егоркой пошли в лес за берёзовым соком. Он шёл рядом, шептал о химии, о том, что скоро олимпиада. Я отвечал односложно. Наблюдал. Он шёл по следу — уверенно, чётко, будто чувствовал каждый изгиб земли. Ни разу не оступился.       Мы дошли до старого урочища. Я присел и достал нож, чтобы сделать насечки на берёзе. Брат молчал, смотрел в сторону. И вдруг сказал:       — Витя, а ты когда-нибудь хотел кого-нибудь убить?       Я застыл. Медленно повернулся.       — Почему спрашиваешь?       — Просто. Вот если бы кто-то сделал тебе очень больно. Не физически. А… навсегда. Ты бы смог простить?       Я смотрел на него и понимал — это не просто вопрос.       — Зависит от того, кто и за что.       Он кивнул. Потом долго молчал.       — А если — тот, кто уже мёртв? Но таких, как он, много.       Я сглотнул:       — Ты о чём, Егорка?       Он усмехнулся:       — Да так… Извиняй, глупость. Книжек перечитал.       Но в его голосе уже не было света. Была какая-то усталость. Или ярость. ***       Я понял всё, когда в одной из машин нашли орудие убийства. Шнурок. Кислотно-зелёного цвета. Такие же, а ещё — оранжевые и жёлтые, я лично покупал брату в городе. Он ходил в школу в кедах, а шнурки любил яркие и завязывал их так интересно, красиво...       Он… не прятался. Он ждал. Может, хотел, чтобы я узнал.       Я не мог спать. Смотрел на него ночью — как он спит, как ровно дышит. Как будто ничего не происходит. Как будто это — не он. Но я знал. Сердцем знал.       Я застал Егорку вечером в комнате. Он сидел на полу, перебирал старые кассеты. Взгляд спокойный.       — Егорка, — начал я. — Скажи мне честно. Ты… — слова застряли в горле. Страх будто сковал глотку спазмом, не позволяя произнести ужасное.       Он поднял глаза.       — Да, — сказал. Без страха. Без слёз. Просто и обыденно.       — Зачем? — внутри будто всё оборвалось. Сил хватило лишь на то, чтобы выдавить из себя единственное слово. Вопрос, который сейчас казался самым важным.       — Ты знаешь, что он делал со мной? — тихо спросил брат.       Я понял, про кого он. Про отчима. Про ту чёрную яму, в которую он нас всех тогда затащил. После смерти отца матушка связалась с ужасным человеком: мало того, что алкоголиком, так ещё и домашним тираном. Он бил её, почему теперь мать и мучается от боли в ногах. Доставалось и мне. Но Егорку он не трогал никогда. Не трогал ведь?..       — Мне было двенадцать, когда он впервые предпринял попытку убить во мне меня... — брат говорит всё тем же спокойным голосом. Иносказательно, но я понимаю всё. И от этого понимания тело покрывает липкий, холодный пот. Волной накрывает осознание того ужаса, что творился рядом, буквально под боком, а я не заметил, не спас... — Когда мне было тринадцать, он привлёк друзей. Троих. Помнишь, когда мы якобы на рыбалку с ночевой ездили? Рыбалки той было, от силы, пару часов, а потом они заставляли меня… делать то, чего никто не должен делать в тринадцать лет. Он смеялся. А они… платили. И уходили. А потом — всё сначала.       Я молчал. Наступившая звенящая тишина навалилась многотонным грузом, словно прижимая меня к земле.       — И теперь я их ищу. Тех, кто таких, как он. Кто подбирает по трассе мальчиков. Кто говорит: «Десять минут, и ты забудешь». Я не могу забыть.       Он заплакал. Беззвучно.       — Когда я душу их, Витя, я не мщу. Я… просто делаю так, чтобы они больше не смогли. Ни с кем.       Я стоял, не зная, что сказать. Передо мной был не брат. Не мальчик. Не убийца. А что-то среднее. Жертва и палач в одном теле. ***       Позже я сам написал рапорт. Сам отвёз его. Сам сидел в суде. Сам смотрел, как его везут в автозаке. Он не сопротивлялся. Даже улыбался мне — той самой детской улыбкой.       Я ушёл из органов. Больше не смог. Потому что внутри знал: Егорка не ошибался. Он просто делал то, что не мог сделать никто другой.       Только совесть у меня — как шнурок в ладони: тонкий, но туго затянутый.