Та, кому не суждено было стать матерью

1960 год. Тридцать восемь лет назад на свет появилась девочка, не ведая о странных событиях, что уже обрушились на неё, — о петле времени, которую она случайно замкнула. Видишь ли, суть проблемы путешествий во времени — не в изменении событий и не в опасности встретить самого себя, как предупреждают те, кто пользовался маховиками времени. Истинная сложность — в возвращении. Прошлое, настоящее, будущее — ничто не высечено в камне. Время — текучее, гибкое, оно беспрестанно изменяется с каждым принятым решением и каждым сделанным выбором. Так тёмная магия, наложенная на её будущее «я», стала первым шагом Гермионы Грейнджер к тому, что позже назовут эффектом ряби. Её настоящее — изменило прошлое. Незаметно. И в итоге породило альтернативную петлю, которая при возвращении уничтожила все привычные представления о будущем. Проблема была не в самом перемещении назад — ведь любое присутствие в прошлом уже искажает ход событий: кто-то заказывает кофе вместо чая, кто-то идёт на работу длинным путём. Беда — в возвращении. Потому что то будущее, куда ты стремишься вернуться, может больше не существовать. Люди, которых ты знал, — уже совсем другие. Время — подвижно, как уже было сказано. Но лишь немногие ведьмы и волшебники могли это подтвердить. Всё остальное — догадки. Обоснованные, но всё же догадки. Именно по этой причине маховики времени находились под строжайшим надзором Министерств магии и Международной конфедерации магов. К слову, именно поэтому времяуправление было отражено даже в Статуте Секретности. И стало по-настоящему важным, когда несанкционированный путешественник случайно уничтожил свою семью… и саму возможность своего существования. В Тридцать второй поправке к Статуту Секретности гласится: «…право всех магических существ при перемещениях во времени не освобождает их от соблюдения закона о сокрытии, с целью предотвратить нарушения священной временной линии». Но маги, знакомые с поправками, также знают и скрытую приписку внизу: «…в случае, если временная линия нарушается в связи с неожиданным появлением индивида, этот человек не имеет права вернуться в своё время и подчиняется юрисдикции Поправки Двенадцать». А Поправка Двенадцать — это уже право хранить в тайне своё происхождение и личность, а также отказываться от приёма сыворотки правды в делах, касающихся временных аномалий. Гермиона Грейнджер из будущего, разумеется, ничего этого не знала, когда её забросило в прошлое под действием чёрной магии. Нет, на первый взгляд, она ничем не отличалась от любого другого младенца, рождённого в то время. Если не считать того факта, что она была настолько далека от «нормального волшебного ребёнка», насколько это вообще возможно. Младенец Гермиона закричала сразу же, как появилась на свет — её разум в этот момент был слишком острым, слишком осознанным. Всё вокруг кричало ей об опасности. Она плакала, как и все новорождённые, но как только её положили на грудь новой матери, её ум… обнулился. Он смолк, очистился, стал тем, чем должен быть ум младенца. Всё, что она чувствовала — это звуки и прикосновения. Тёмная магия, сотворённая спустя десятилетия, запечаталась в самых глубоких закоулках её сознания. Она не знала, что её зовут Гермиона Грейнджер. Не помнила, что прошла через войну, сражалась на передовой. Она ничего не знала о той, кем была — самой собой, знаменитой Гермионой, Величайшей Ведьмой своего поколения. Она стала чистым листом, ожидающим, чтобы на нём снова написали судьбу. В эти краткие мгновения всё в мире перестроилось — ради рождения новой девочки, которой вообще не должно было быть. В этом времени не существовало Гарри Поттера, сражающегося с Тёмным Лордом. Не существовало Гермионы, рождённой у магглов в восьмидесятых. Более того — не существовало никакой Гермионы Грейнджер вообще. Только душа, ещё не предназначенная для рождения, заключённая в теле младенца. Все её воспоминания были надёжно спрятаны от самой себя, заперты до той поры, пока чёрная магия не решит, что время пришло. Гермиона Грейнджер умерла в 1998 году. Чтобы начать всё заново — в теле младенца, в прошлом, где её не ждали. У женщины, для которой материнство никогда не было возможным. Она родилась 4 декабря 1960 года — у женщины, которая никогда не хотела детей. Которая никогда не планировала быть матерью. В самую холодную ночь, какую только знал волшебный мир. Магическая больница во Франции едва не закрылась той ночью — мороз был такой силы, что палаты буквально гудели от магии, из последних сил удерживая себя от замерзания. Только по счастливой случайности и капризу самой судьбы Кассиопее Блэк удалось родить свою волшебную дочь. Больница уже собиралась запереть двери и признать поражение перед бушующей стихией. Ребёнок родился преждевременно — на три месяца раньше срока. Маленькая, слабая, кричащая так, будто само небо рушилось. Кассиопея никогда не любила детей. Всю жизнь она посвящала работе и стремлению улучшить волшебное сообщество. Но в погоне за статусом — а точнее, за состоятельным чистокровным французским бюрократом — Кассиопея оказалась неосторожной. И магия наградила её ребёнком — всего за несколько недель до того, как он погиб в результате неудачного экспериментального заклинания. Кассиопея упрямо отказывалась даже прикоснуться к младенцу — даже после изнуряющих часов схваток и родов, через которые ей пришлось пройти, чтобы извлечь это дитя из своей утробы. Она не хотела иметь с ним ничего общего. У неё не было ни времени, ни желания становиться матерью. Но нянечка проигнорировала её протесты и просто положила новорождённую ей на грудь — ещё липкую, тёплую и вопящую так, что её слышал весь родильный блок. Кассиопея Блэк до самой смерти будет отрицать, что тогда что-то изменилось. Но всё же изменилось — в тот самый миг, когда слабое, покрытое красными пятнами от стресса тело ребёнка оказалось на её груди. В её венах пробежало тепло, по костям разлилось нечто похожее на эйфорию. Девочка унаследовала её тёмные волосы — уже пушистые перышки обрамляли крошечное лицо — и подбородок её покойного возлюбленного. Кассиопея хотела отдать ребёнка. Хотела избавиться от всей этой ответственности, от всего, что приходило вместе с материнством. Но в тот самый миг — её крошечная, больная дочь изменила всё. Кассиопея поняла: она не сможет отдать это чудо. Этот дар магии. Это маленькое чудо, которому вообще не должно было быть. Неважно, что она была слаба и могла умереть в любой момент. Эта девочка — несомненно, безоговорочно — была её. Её собственная дочь. Сквозь пронизывающий крик, от которого звенело в ушах, Кассиопея медленно ослабила объятия, нежно поглаживая ещё мокрые чёрные волосики на крошечной головке, бормоча бессмысленные звуки — просто чтобы успокоить, чтобы быть рядом. И именно её голос, её тихая, почти неслышная речь, наконец, унял крик новорождённой. В ту ночь Кассиопея дала своей дочери множество глупых обещаний. Обещания здоровья и безопасности — если та лишь доживёт до следующего полнолуния. Обещания достойной жизни, в которой будет всё, чего только можно пожелать. Она воспитывала бы её как леди из рода Блэк, но без груза обязательств. Дала бы ей свободу, возможность выбирать собственный путь — ту самую свободу, которой были лишены многие благородные ведьмы. И пока Кассиопея шептала слова своей дочери, она громко сказала ведьмам в палате: эта девочка — её. Она не уйдёт от неё ни в этот день, ни в любой следующий — если только у неё будет выбор. 4 декабря стало днём, когда Кассиопея Блэк стала матерью. В этот день она сделала первый и самый важный выбор в своей жизни: она выбрала своего ребёнка, а не ту женщину, которой её воспитали быть. Это был момент, с которого началась новая временная линия. Новая жизнь — для некогда известной как Гермиона Грейнджер. Кассиопея Блэк не знала, что значит быть матерью — ведь и собственную мать она помнила смутно. Рождённая в Древнейшем и Благороднейшем Доме Блэков, она росла, скорее, под присмотром домовиков, чем в материнских объятиях. Её мать никогда не отличалась мягкостью, и Кассиопея поклялась, что её дочь не познает той же холодной отстранённости. Именно поэтому она осталась во Франции — вдали от давления фамильного имени, от язвительных писем сестер и двоюродных братьев, в которых те уже вовсю обсуждали её «вольности» и «непристойный» образ жизни. Она уже нарушила фамильную традицию нелепых имён — пусть и не до конца. С детства Кассиопея ненавидела своё собственное имя: чересчур громоздкое, чопорное — совсем не подходящее темноволосому «дикому ребёнку», как называл её любимый брат Альфард. Тем не менее, она настояла, чтобы фамилия осталась Блэк — фамилия покойного отца. Его смерть и без того была окутана тайной, и давать ребёнку имя, за которым тянулся бы шлейф неизвестности, было бы жестоко. Отец... Она часто говорила, что он слишком увлекался тёмной магией — и это не могло не сказаться на его здоровье. Но она его любила. Пусть и каплей в сравнении с океаном любви, которую питала к своей дочери. Конечно, она скучала по нему — по его острому уму, по тем беседам, что заставляли её думать, — но не больше. И всё же она была счастлива: ребёнок принадлежал только ей, даже если она не имела ни малейшего представления, с чего начинать. Имя Аделин она выбрала из эгоистичных побуждений. Так звали её ближайшую подругу в юности — до того, как та оказалась жертвой войны тёмных магов. Кассиопея часто задумывалась, что бы сказала Аделин, узнав, в каких обстоятельствах она стала матерью... Наверное, рассмеялась бы — громко и безумно. Желая сохранить хоть тень традиции, она дала дочери второе имя — Дельфина, несмотря на ненависть к одноимённой тётке. Та, однако, была в восторге и даже подарила домовика в знак доброй воли. Домовик с готовностью принял службу у Кассиопеи и немало помогал ухаживать за новорождённой — последней наследницей Дома Блэк. Переезд во Францию оказался куда проще, чем она ожидала. Наследство позволило ей купить небольшой участок земли в сельской местности Рон-Альпа, неподалёку от Лиона. Там она наняла архитекторов, чтобы построить для своей дочери дом, достойный её положения. Это было не родовое поместье Блэков, с его бескрайними залами, и не волшебно расширенная теснота Гриммо-плейс, но уютное, аккуратное жилище. Кассиопея заплатила архитекторам вдвое больше, лишь бы они успели завершить строительство за месяц — дольше, чем ожидалось, ей пришлось пробыть в больнице. Маленькая Аделин оказалась слабее других недоношенных младенцев: хотя её лёгкие были полностью сформированы, иммунитет был крайне хрупким. Когда одна из кормилиц невольно заразила её простудой, это едва не стоило ребёнку жизни. Кассиопея бушевала часами, устраивая медсёстрам живую демонстрацию того, насколько устрашающим может быть гнев настоящей Блэк. Даже сердце у Аделин оказалось меньше нормы. Кассиопея изводила себя после услышанного, несмотря на заверения врачей, что всё поправимо с нужными зельями. Она не пожалела ни одной галлеоны — отец бы ужаснулся такой расточительности, — но благодаря этому ребёнок поправился за считанные дни, а не месяцы. Казалось почти символичным, что в тот самый день, когда дом был полностью готов, Аделин впервые вернулась туда — домой. — Добро пожаловать домой, mon petit soleil , — тихо прошептала Кассиопея, укачивая крошечный комочек в одеяле, из которого на неё с любопытством смотрели широко распахнутые глаза. Новоиспечённая мать осторожно ступала по каменной дорожке к белоснежной двери их нового дома. Несмотря на то что строительство заняло всего месяц, дом был полностью обставлен, а сад — почти идеален, ровно подстриженные изгороди, ряды цветочных клумб под широкими эркерами. Всё было выдержано в белых и серых тонах — ничего общего с тёмно-бордовыми и угольными оттенками родового поместья Блэков. Единственными цветными акцентами были синие ставни на окнах второго и третьего этажей. Кассиопея никогда не стремилась к роскоши, но, выросшая в ней, не могла обойтись без определённых изысков. — Maman * построила это всё специально для тебя, — продолжала она бормотать, прекрасно понимая, что ребёнок ещё не осознаёт смысла её слов. Но это помогало ей не чувствовать себя одинокой, да и Аделин, казалось, находила утешение в её голосе. Кассиопея быстро поняла, голос матери — лучшее лекарство от ночных слёз. Кассиопея сначала понесла свою дочь к распахнутым стеклянным дверям патио , что вели налево от дома, туда, где в небольшом огороженном садике уже начали пробиваться первые ряды волшебных трав, специй и растений, предназначенных для её зельеварных экспериментов. Поскольку о полноценной работе пока не могло быть и речи, Кассиопея решила, что разумнее всего будет наладить стабильный доход, не покидая дома, — хотя бы до тех пор, пока они с Аделиной не обживутся. К тому же, ещё в школьные годы она проявляла немалую склонность к зельеварению. — Вот сад, где ты будешь помогать мне обрезать травы для зелий, — пробормотала она, намеренно указывая на несколько любимых культур, среди которых выделялись Сумеречница и Лунный Цветок . Кассиопея не желала, чтобы её дочь была посредственностью в той науке, в которой сама блистала. Совершенства она не требовала, но хорошее начало, как она считала, могло только поспособствовать успеху в будущем. Аделина мягко потянула за самый тонкий из маминых пальцев, издав тихий, похожий на вздох, лепет. Кассиопея невольно улыбнулась, а затем внесла её в дом, продолжив экскурсию по комнатам. Они обошли гостиную и столовую, заглянули в запасные спальни и в зельеварню. И даже несмотря на то, что её дочери едва исполнился месяц, Кассиопея твердо дала понять: вход в зельеварню будет строго запрещён — даже когда та подрастёт. Возможно, это казалось преждевременным, но Кассиопея не собиралась быть небрежной в вопросах безопасности. Зельеварня могла быть смертельно опасна, особенно когда в ней проводились эксперименты. — А здесь кухня, в которой будет готовить Мипси, — просто сказала она, указывая на белоснежные шкафчики и маленькую домовушку, которую представила новорождённой. Мипси как раз мыла посуду после приготовления ужина, но, заметив хозяйку, тут же прекратила возню с губкой и вежливо присела в реверансе. Кассиопея добавила с усмешкой, кивнув в сторону домовушки: — Несмотря на то, что она отказывается от моей помощи, думаю, мы обе ещё многому у неё научимся. Мипси уже успела отругать «госпожу Кэсси» за подобную дерзость, заявив, что «ни одна леди из Дома Блэк не должна мараться кухонной работой!» После чего, не терпя возражений, выпроводила обеих из помещения. Кассиопея только тихо засмеялась — юная и строптивая домовушка прекрасно вписывалась в образ магической служанки, как и следовало ожидать от дара тёти Дельфинис. Они продолжили путь на второй этаж, где, пройдя мимо чайной гостиной, вызвавшей у малышки явное недовольство, добрались до одной из трёх последних комнат. Кассиопея отворила дверь в обширную библиотеку, где хранилась её личная коллекция книг, привезённая как из собственного хранилища, так и из поместья Блэков. Хотя это и было её любимое место в доме, она не питала иллюзий: месячному ребёнку вряд ли будет интересен тур среди книжных стеллажей. Потому почти не задержалась и прошла дальше — в спальню, что находилась почти напротив её собственной. — Библиотека, уверена, придётся тебе по душе, когда ты станешь постигать премудрости Леди из Дома Блэк, — заметила она в полушутку. Аделина в ответ издала возмущённый звук, и мать с нежной усмешкой вздохнула. — Знаю, знаю... Но обещаю тебе, mon petit soleil , у тебя будут куда лучшие наставники, чем были у меня. Она толкнула дверь, открывая взору впервые увиденную детскую. Комната, хоть и была оформлена скромно по волшебным меркам, всё же излучала аристократическую элегантность. Стены окрашены в почти белый оттенок васильково-голубого, мебель — белая: кроватка, шкаф, пеленальный столик и кресло-качалка. Подушки на кресле и постель в кроватке были глубокого синего цвета и украшены узорами из звёздных созвездий. Кассиопея могла не любить традицию называть детей в честь созвездий, но мифология всегда восхищала её, и она не хотела, чтобы дочь чувствовала себя чужой среди своих, несмотря на всю безумность их семейства. Потолок был заколдован — он отражал ночное небо, усыпанное звёздами и созвездиями, а над кроваткой медленно кружился мобиль из мягких игрушек: барсука, змеи, льва и ворона. Дизайнеры считали этот выбор странным, но Кассиопея знала — именно эти символы предназначены для её Аделины. Пусть она и не пойдёт в Хогвартс, но будет знать о его факультетах — чтобы понимать тонкости британской политической системы магов. — Это твоя комната, mon petit soleil, — мягко проговорила Кассиопея, позволяя малышке с удивлением осматриваться по сторонам. Не в силах сдержаться, она снова заговорила — на этот раз вспоминая собственное детство. — Я всегда ненавидела розовый, в который меня наряжала твоя Grand-mère. Может, тебе понравятся синие оттенки, как и мне. Она провела рукой по одеялу — его сшила вручную одна из домовушек. Вышитое серебристыми нитями имя дочки красовалось на мягкой ткани цвета лазури. Кассиопея тяжело вздохнула и тихо добавила: — Конечно, ты пока будешь спать со мной. Ты ещё слишком мала, слишком хрупка, чтобы оставаться одна. Аделина снова потянула её за палец — и Кассиопею внезапно захлестнула волна эмоций. Глаза защипало, в груди будто что-то сжалось, готовое вот-вот разорваться. Это было последствием беременности — гормональные качели, слишком сильные, чтобы их игнорировать. Она ненавидела это состояние даже больше, чем шрамы и растяжки, оставшиеся после родов. В конце концов, даме не пристало внезапно расплакаться посреди бела дня без всякой причины. Подавив в себе подступающие слёзы, она коснулась кончиками пальцев мягких завитков чёрных волос на головке дочери и прошептала в тишине. — Только ты и я, mon petit soleil. Мы вдвоём — и наш маленький дом в Альпах. Словно почувствовав мамину грусть, Аделина разразилась плачем и попыталась уткнуться лицом в зелёные шелковые одеяния матери. Несмотря на капризы, Кассиопея рассмеялась — и, усаживаясь в кресло-качалку, пробормотала. — Рано или поздно ты высосешь из меня все соки, mon petit soleil. Но, похоже, эта реплика была воспринята как вызов — плач усилился, сменившись пронзительным визгом, и девочка забарахталась, пытаясь добраться до груди. Одна вещь Кассиопее стала ясна довольно быстро: когда её дочь была голодна — она была изголодавшейся, и ничто не могло утешить её, пока не будет выполнено каждое требование. Это касалось и задержки с кормлением, и смены подгузников, если те вдруг оказались не по вкусу. Она была капризным и требовательным младенцем… но Кассиопея не находила в себе ни капли раздражения. Пока ещё нет. Возможно, с наступлением бессонных ночей и первых истерик её мнение изменится. — Тебе всего месяц, а ты уже унаследовала мой печально известный нрав, — с усмешкой пробормотала она, расстегнув переднюю часть мантии и позволив дочери, наконец, насладиться заслуженным кормлением. Пока с нетерпением начала кормление, Кассиопея тихо задумалась вслух. — Похоже, гены Блэков уже проявляют себя, — пробормотала она, перебирая крохотные локоны дочери, с благоговением вглядываясь в её черты — вновь и вновь, как в первый раз. — У тебя мои волосы, правда, с кудряшками, как у дяди Альфарда, — пробормотала она с тенью улыбки, с самодовольной уверенностью добавив: — У тебя будут самые прекрасные волосы, mon petit soleil. С подбородком отца и моими глазами ты станешь самой красивой из всех Блэков. При этой мысли она не смогла сдержать смешок, представляя выражение лица своей невестки, когда та узнает правду. Маленькая Аделин несомненно станет восхитительной ведьмой, достойным дополнением к гобелену рода Блэк. — Уверена, Друэлла будет в ярости, — с усмешкой пробормотала Кассиопея, и добавила уже скорее в оправдание, обращаясь к своей, по-прежнему голодной, дочери. — Она всегда считала, что её три дочери — самые красивые наследницы рода. Маленькая Сисси с платиновыми волосами и ясными голубыми глазами, или кузина Энди с её серебристыми глазами и шоколадными локонами. Вспоминая своих племянниц, Кассиопея ощутила прилив гордости за собственное творение. Да, те девочки были по-своему красивы и имели все шансы на светлое будущее, но разве могли они сравниться с её дочерью? Возможно, сказывалась материнская предвзятость, а может быть, дело было в том, что она точно знала: её дитя не будет проклято наследственным безумием, которое так часто пряталось в венах их фамилии. Конечно, вероятность оставалась, но ничтожно малая — ведь отец Аделин был чужеземцем, а его род презирал браки между родственниками, считая их пережитком. Представив маленькую Нарциссу с её широко распахнутыми, полными восхищения глазами, следовавшую за старшей сестрой, как фарфоровая куколка, Кассиопея ощутила неприятное сжатие в груди. Горько осознавать, что Аделин никогда не будет иметь сестру, с которой можно было бы делить детские дни. Однако мысли о двух из трёх знаменитых сестёр Блэков вскоре привели её к размышлениям о третьей. — Беллатриса… та девочка всегда была дикой, как и её внешность, — подытожила она для дочери. Кассиопея наблюдала, как глаза её малышки медленно закрываются; сосание стало вялым, почти ленивым. — Да, они все красавицы, несомненно… Но ты, mon petit soleil, — она замолчала на мгновение, сдерживая волнение, в котором сплелись материнская гордость и тревога, — ты будешь разбивать сердца. Это точно. Когда Аделин начала лениво посапывать, Кассиопея поняла, что малышка скоро заснёт. Но прежде чем уложить её в колыбель, стоявшую в спальне, она захотела сказать ей кое-что. Пусть эти слова пока были непонятны — возможно, они останутся где-то в глубинах её подсознания до тех пор, пока не придёт время понять и осмыслить. — Я дала тебе обещание, никогда не заставлять тебя вступать в брак по принуждению, как это случилось с моей кузиной и сестрой, и я сдержу это слово, ma petite fille , — произнесла она с тихим вздохом, глядя с обожанием на дремлющего младенца. Даже в молочном опьянении глаза Аделин оставались ясными, сверкающими серебристо-серыми озёрцами. — Но если ты вдруг откажешь сыну моей сестры и кузины, я буду очень признательна. — Сириус всего на месяц тебя старше, но я уже чувствую — он принесёт немало хлопот, — добавила она, вспоминая бесконечные совиные письма за последние месяцы, в которых описывались проказы и выходки, устроенные младенцем, доводящим Ориона и Вальбургу до белого каления. Кассиопея всегда удивлялась, как её родители могли вообще допустить мысль о помолвке двух столь вспыльчивых и упрямых детей. — Он уже использует непроизвольную магию, — с неодобрением, но всё же с оттенком восхищения произнесла Кассиопея, обращаясь к своему новорождённому ребёнку. В том, что Сириус вырастет могущественным, сомнений не было, но совсем не хотелось, чтобы её дочь невольно переняла его дурные привычки. — Юный Сириус раскрасил усы Ориона в фиолетовый цвет в приступе ярости — из-за грязного подгузника, не далее как две недели назад. Очаровательное дитя, mi amor … — Она внезапно умолкла, представив свою собственную дочь за подобной выходкой. Неважно, как сильно она обожала свою прилипчивую и капризную девочку — подобной ерунде не было места ни в её доме, ни, тем более, на ней самой. Кассиопея была леди из Дома Блэк, и тратить время на такие глупости она не собиралась. Слегка прищурившись, она с достоинством фыркнула, глядя на почти уснувшую дочь. — Даже не думай перекрасить мои волосы. Я тебя накажу, юная леди. Несмотря на то, что тебе и двух месяцев нет. Аделин не обратила никакого внимания на смену тона — лишь зевнула и ещё крепче прижалась к матери, прислушиваясь к ровному биению сердца. Видя, что пора заканчивать их импровизированную экскурсию по дому, Кассиопея аккуратно прикрыла грудь, завязала пояс халата и, чуть склонив голову к дочери, тихо сказала: — Пора прекратить бессмысленные разглагольствования, дорогая. Ты ведь простишь своей болтливой матери, правда? Она бессознательно напевала что-то себе под нос, перекладывая ребёнка в более удобное положение, и с грацией и целеустремлённостью направилась в спальню. — Покажу тебе мою комнату, там мы сможем немного отдохнуть. Аделин только тихонько гукнула в ответ, пока мать укладывала её в плетёную люльку рядом с кроватью, всё ещё вполголоса продолжая говорить — скорее себе, чем ей. — Мипси разбудит нас к ужину, я уверена… если ты раньше не разнесёшь стены криком. Но младшая наследница рода Блэк уже не слышала этих поддразниваний — она спала, погрузившись в царство Морфея. Безмятежным сном новорождённого, свободного от воспоминаний о прошлом и ещё не обременённого тенями будущего. Аделин спала спокойно в своей колыбели до самого раннего утра, когда разбудила весь дом оглушительным криком. И, как и в прошлой жизни, когда её звали Гермионой Грейнджер, Аделин Блэк никогда не была терпеливым ребёнком — особенно по утрам.