Часть 2 : Пеплище покоя.

Стоило Михо услышать новость от АНБУ — она рванула к двери, но Ясуда вцепилась в мокрый рукав халата. — Мам! Переоденься хотя бы! — голос девочки сорвался на визг. Она грызла ноготь до крови, бессознательно крутя кунай — лезвие оставило красные полосы на ладони. Две минуты — и Михо вылетела из квартиры уже в уличной одежде. Мокрые пряди прилипли к шее. Ясуда рванула следом в тренировочном костюме: мысль о душе растворилась в одной фразе, выжженной в сознании: «Исикава Рен. Реанимация. Критично». Они летели над спящим Листом. Ветер выл в ушах, но сквозь шум пробивался стук сердца Ясуды — пустой, как старый колодец.

***

Исикава Рен. Волосы — кора векового дерева, тёмно-коричневые. Лицо — резкое, как клинок, с двумя глубокими морщинами у рта. Глаза — зелёные, точь-в-точь как у дочери: тот же хищный прищур, но без её детского огня. Шрам через бровь. Руки в паутине старых ран. Движется бесшумно — не прячется, просто забыл, как шуметь. Когда смотрит на Ясуду — в глазах что-то шевелится, почти человеческое, тёплое, но длится это ровно до первого слова. Он не отец. Он — зеркало, в котором Ясуда однажды увидит себя.

***

В приёмной реанимации Ясуда не видела табличек. Слышала только: — Мама! — Жди. Дверь захлопнулась. Минуты спрессовались в вечность. Потом она ворвалась внутрь, натянув чужой халат. Запах ударил в нос: хлорка, лечебные мази, травы и… медная сладость крови. Картина врезалась в сознание острее куная: Отец — мраморная статуя на кушетке. Живот распорот — не рана, а чёрная пропасть, пульсирующая синим ядом. Мать парила над бездной руками, из которых лилось зелёное сияние. Чакра клокотала, сталкиваясь с ядом — капли пота падали на лицо Рена, смешиваясь с кровью на бинтах. Звуки доносились сквозь вату: — Давление падает! — Михо-сан, селезёнка… — Молчать! — рычание матери отсекло шум. И вдруг — тишина. Глухая, давящая. Не мир затих, а сама Ясуда погрузилась в толщу реки Нака-но-Кава — голоса медиков, писк аппаратов — всё звучало приглушённо. Вокруг Михо кипел хаос: медики метались, сменяя друг друга у кушетки — она бросала приказы лечить остальные раны, пока сама кропотала над самой серьёзной: в животе. Но Ясуда видела только лицо отца — безжизненное, с прерывистым дыханием единственным признаком борьбы. Вопросы, острые как осколки, впивались в мозг: «— Почему отец не защитился? Почему, она веселилась с командой, пока он сражался? Почему она здесь — в безопасности Конохи, а отец и брат гибнут за эту безопасность? В любой момент могут принести весть о смерти Хирото. А отец может умереть сейчас. Почему она не рядом с братом? Почему не жертвует своей жизнью ради них? Почему?» «— Почему?» «— Почему же.» «— Почему они страдают, а не я?!» Почему... Тёплое прикосновение к плечу — Мэйко. Медсестра не смотрела на неё, только сжимала кость так, что боль взрывом вернула в реальность. — Почти… — прошептала Михо. Рана сомкнулась в багровый шов. Она отшатнулась, опершись о стену. С неё словно свалилась невидимая броня, обнажив женщину с трясущимися руками. — Переведите в палату, — голос сорвался. — Наблюдение 24/7. Женщина прошла к двери, незаметно для самой себя подошла ко входу, не глядя на Рена. Не глядя на дочь. — Мам? Женщина остановилась. Михо встретила её взгляд. Глаза — два лесных озера. Точно как у мужа. Рука потянулась к пепельным волосам дочери, но замерла в полушаге — пальцы были в крови Рена. — Жив, — выдохнула она. Улыбка кривой трещиной легла на лицо. — Должен… выжить. Её ладонь опустилась на плечо Ясуды — тяжёлая, как камень. Они вышли, не оглядываясь. Ясуда сжала кунай в кармане. Лезвие впилось в ладонь. Боль была якорем. Впервые за вечер — ясным и жгучим. Тепло материнской руки сквозь ткань халата было обманчивым. Оно не согревало — лишь напоминало о ледяной тяжести, впившейся ей в плечо. Ясуда шла рядом с Михо по стерильному коридору, но чувствовала себя выброшенной в пустоту. Кунай в кармане стал частью её ладони. Боль от лезвия, впившегося в мякоть под большим пальцем, была единственной осязаемой точкой в этом плывущем мире. Она сосредоточилась на ней — на остроте, на тёплой липкости крови, смешивающейся с холодным потом. Это был ее якорь. Единственный. Михо остановилась у поста медсестёр. Голос её, обычно такой ровный, командный, теперь был сдавленным, хриплым от напряжения и невыплаканных слёз: — Мэйко, предоставлять полный протокол каждые полчаса. Любые изменения — сразу мне. Даже если я сплю. Особенно если я сплю. — Так точно, Михо-сан, — кивнула медсестра, её взгляд мельком скользнул по бледному лицу Ясуды и кулаку, замкнутому в карман. В глазах читалось понимание — и предостережение: «Не мешай. Не сейчас.» Михо повернулась к дочери. Рука, только что лежавшая на плече, теперь повисла в воздухе, пальцы всё ещё чуть дрожали, под ногтями — розоватый оттенок отмытой, но не до конца, крови отца. — Я… Я должна… — она не закончила. Взгляд её скользил мимо Ясуды, уходя куда-то вглубь коридора, к другим операционным, к другим кризисам. Долг Теневого Лекаря звал, хотя часы показывали лишь четвёртый час ночи. Но в её глазах, когда они на миг зацепились на дочери, была бездна муки. Мука от невозможности быть здесь и там одновременно. От невозможности обнять ребёнка, когда сама едва держится. — Иди домой, Ясуда. Ложись спать, у тебя ведь завтра тренировка с Микайо. «Домой». Слово обожгло пустотой. Дом — это пустота и холод; это ожидание тех, кто может не вернуться. А спать? Спать, когда отец прикован к аппаратам, а брат… где брат? — Мам… — выдавила Ясуда, голос — хриплый шёпот. Она хотела спросить: «А ты?» Крикнуть: «Я не могу одна!» Хотела вцепиться в мать и не отпускать. Но увидела — настоящую тень на плечах Михо, ту самую трещину в улыбке, страшнее любой маски. И слова застряли комом льда в горле. Михо уже отворачивалась — её внимание перехватил другой медик с озабоченным лицом и папкой анализов. Она кивнула ему, шагнув навстречу новой беде. Один шаг — и Теневой Лекарь поглотил мать, погружая её в чужую боль, чтобы не чувствовать свою. Ясуда осталась стоять посреди белого, ярко освещённого коридора. Шум больницы — гул голосов, скрип каталков, писк аппаратов — обрушился на неё, как селевой поток. Он был громче ветра над Листом, громче стука её собственного сердца. Она зажмурилась, вжимая кунай глубже в ладонь. Боль вспыхнула ослепительно, став пронзительнее. Якорь. Чужие люди спешили мимо, не замечая девочку в тренировочном костюме, прижимавшуюся к стене. Её мир сузился до жгучей точки в ладони и ледяного оцепенения внутри. Мысли метались, как перепуганные птицы: Отец… Брат… Мать… Экзамен завтра… Микайо… «Не завтракайте, а то стошнит»… «Стошнит». Слово вызвало спазм, сдавив горло. Горькая слюна наполнила рот. Она резко выпрямилась, оттолкнувшись от холодной стены. Нужно уйти. От этого запаха смерти и лекарств. От этой беспомощности. Она не пошла домой. Ноги сами понесли её прочь от больничного комплекса, вглубь спящих улиц Конохи. Бежала почти беззвучно, как учил отец, но без мысли о технике. Бежала от ужаса, вцепившегося в спину. Ветер свистел в ушах, смывая на миг запах больницы, но не смывая картину: чёрная пропасть на отцовском животе, синий яд, лицо матери в гримасе сверхусилия, её глаза — бездонные озёра. Она остановилась лишь у тренировочного полигона №8 — того самого, где через несколько часов их ждал Микайо. Пустынная площадка, освещённая тусклыми фонарями, казалась зловеще тихой после больничного ада. Тишина здесь была иной — не мирной, а звенящей, натянутой, как тетива перед выстрелом. Ясуда опустилась на колени у деревянного тренировочного столба, изрезанного ударами бесчисленных кунаев. Вытащила окровавленную ладонь из кармана. Кунай блеснул в тусклом свете. Лезвие было красным от её крови, тёмная капля повисла на острие. Она смотрела на него, на глубокий порез, пульсирующий тупой, навязчивой болью. Эта боль была ее. Реальной. Осязаемой. В отличие от абстрактного ужаса войны, обретшего лицо отца на кушетке, лицо матери, уходящей в коридоры, лица брата, теряющегося в памяти. Почему? Вопрос колотился в висках в такт пульсу ладони. Почему он? Почему не я? Почему мы должны платить за это? За что? Она судорожно сжала кунай здоровой рукой. Металл был холодным. Ледяной холод проникал до кости. Она поднесла лезвие к порезанной ладони. Не для того, чтобы резать снова. Просто… чтобы ощутить его твёрдость. Его безжалостную простоту. Здесь, на полигоне, всё было ясно: цель, удар, результат. Никаких распоротых животов, синих ядов, рыданий, заглушённых стенами реанимации. Никаких матерей, бегущих в чужие боли от своей. На востоке, за зубцами тренировочных стен, солнце уже почти полностью показалось из-за горизонта. До экзамена оставалось меньше трех часов. До встречи с Микайо Ода, с его безжалостным «личным экзаменом». До того момента, когда иллюзия детства, и так уже треснувшая у Леса Смерти, должна была разбиться вдребезги здесь, на этом песке, пропахшем потом и пылью. Ясуда медленно поднялась с колен. Боль в ладони пылала на фоне внутреннего оцепенения. Она сунула окровавленный кунай обратно в карман тренировочных брюк. Взгляд её, тускло-зелёный и пустой, как выгоревшая трава, уставился утренн утреннюю зарю. Завтра наступило. Неотвратимо. Оно несло с собой не аромат данго и чая из кафе, а едкую смесь больничной хлорки, собственной крови и пыли полигона. Путь шиноби, тот самый, о котором она размышляла вчера с такой отстранённой тревогой, внезапно обрушился на неё всей своей жестокой, кровавой тяжестью. И первым шагом была не академия, не команда, не сенсей. Первым шагом стала эта окровавленная ладонь, этот ком ярости в горле, этот немой вопль к небу: Почему? Три часа. Всего три часа между ночным кошмаром и этим утром. Ясуда не спала — она застыла в пустоте между полигоном №8 и тем моментом, когда птицы начали перекликаться в кронах. Пальцы механически вытирали лезвие куная о траву, оставляя на росе алые разводы. Кровь свернулась, но порез ныл в такт мыслям: Отец. Брат. Мать. Экзамен. Зацикленный круг. Коноха проснулась . Где-то хлопали двери, смеялись дети, пахло жареным тофу. Обычное утро. Чужое утро. Ясуда подняла голову — манекен перед ней был изрублен в щепы, будто она пыталась вырубить ответы из дерева. 8:54. Тень легла на изрезанное дерево раньше, чем она услышала шаги. Микайо стоял в двух метрах, его голубые волосы казались выбеленными на солнце. Он молча смотрел на её окровавленные пальцы, на синяки под глазами, на дрожь в тугой хватке куная. — Приходи в себя, — его голос был неожиданно ровным, без обычной хрипотцы. — Скоро подойдут твои товарищи. Он не спрашивал. Не предлагал отсрочки. Просто повернулся к солнцу, заслонив его. В этом молчании читалось понимание: боль иногда нужно переждать. Ясуда медленно поднялась. Ноги онемели от долгого сидения, но она не позволила себе пошатнуться. — Да, сенсей. Все нормально. Голос звучал чужим, натянутым, как струна перед разрывом. Улыбка вышла кривой — мышцы лица будто забыли эти движения. Белые кудри взметнулись вверх. Но вся выглядела неестественно, словно марионетка дёргалась на невидимых нитях. Микайо не обернулся. Его рука легла на плечо, тяжёлая и тёплая, почти болезненно сжимая. — Рен очнётся, — констатация, не утешение. — А пока... соберись, шиноби. В последнем слове была вся суть их мира: сегодня она должна была выбрать — быть дочерью или шиноби. И Микайо, не дав ей ни секунды слабости, уже указал путь.

***

Полигон №8 встретил их утренней прохладой. Кеничи влетел на площадку первым, синие вихры колыхались от бега. — Фух! Вроде успели! – бросил он Акайо, который подошёл следом быстрым, скользящим шагом. Чёрные волосы в хвосте были безупречны, лишь пара прядей выбилась. Его бирюзовые глаза мгновенно оценили полигон: песок, изрезанные манекены, Ясуду и Микайо Ода у столба. Взгляд задержался на тугой перевязи на правой руке Ясуды – на бинтах проступали тёмные пятна. — Ого, Исикава, дралась что ли? – ухмыльнулся Кеничи. Микайо оттолкнулся от столба плавным, почти небрежным движением. Два шага – и он перед ними. Слегка хрипловатый голос резанул тишину без предисловий: — Команда №13. Задание: продержаться пять минут. Показать слаженность. Желательно, без калек. Начали. Слово «Начали» щёлкнуло как выстрел стартера. Кеничи вскинул руку – дымовая шашка уже полетела по дуге точно между ними и Микайо. «Дым! Двигай!» – крикнул он и, не дожидаясь взрыва серой пелены, рванул влево, выдёргивая кунай. Ясуда сорвалась с места как стрела – не рывок, а низкий подкат под клубящийся дым, белая коса мелькнула над песком. Она вынырнула справа, ввинчиваясь в Микайо серией резких ударов ногой снизу-вверх по корпусу. Акайо сместился вправо-назад, завершая треугольник. Пальцы мелькнули – два быстрых веера сенбон: первый – отвлекающий, в голову; второй – в ноги, как только Микайо начал парировать Ясуду. Броски хлёсткие, точные. Микайо среагировал молнией. Ушёл от подката Ясуды лёгким смещением корпуса, сбил верхние сенбоны предплечьем, а на нижние – просто подпрыгнул, едва оторвавшись от песка. В прыжке нога метнулась в сторону Акайо, вынуждая того отскочить кувырком. Кеничи, используя момент невесомости, рванул по дуге в спину. Кунай свистнул, целясь в ногу. Ясуда, не дав приземлиться устойчиво, воткнула кунай в песок как опору и нанесла вертушку по рукам. Акайо, вскочив, швырнул мешочек с песком под ноги приземляющемуся Микайо. Микайо приземлился легко, проигнорировав мешочек, но взгляд на миг скользнул к заходящему с тыла Кеничи. Этого хватило. Он схватил запястье Ясуды в вертушке и, использовав её инерцию, резко развернул и толкнул как щит навстречу Кеничи. «Опа!» – вскрикнул Адо, едва не вонзив кунай в спину сокомандницы, судорожно тормозя. Ясуда, едва избежав столкновения, упала на спину и резко выбросила ноги вверх, подсекая ноги Микайо, всё ещё державшего её запястье. Акайо, видя сцепку, рванул на захват свободной руки сенсея. Кеничи, швырнул последнюю дымовую шашку прямо под ноги троим. Взрыв дыма! Серый клубящийся шар поглотил схватку. Из дыма вышел только Микайо. Он отряхнул рукав. Через секунду, кашляя и потирая глаза, появились Кеничи и Акайо. Ясуда вышла последней, потирая запястье. — Стоп. Хватит, — сказал Микайо ровно. Вся схватка заняла меньше трёх минут. Он окинул их оценивающим взглядом. — Экзамен сдан. Кеничи вытер лоб рукавом: «Уф! Жарко!» Акайо отряхнул песок с коленей. Ясуда тяжело дышала, но смотрела пристально. — Кеничи: дым – чётко, быстро. Координация – пробует. Атака – импульсивная, но целевая. Минус – чуть не штыкнул напарницу. Акайо: позиция – верная. Сенбоны – метко, с расчётом. Сообразительность с песком – плюс. Попытка захвата в конце – смело. Ясуда: напор – хороший. Манёвры – резкие. Главное – не сдалась, выкрутилась. Подставка под удар? — Он кивнул на Кеничи. — Это командная работа. Сыро, но стержень есть. База – заложена. Исикава нахмурилась. — Но пять минут не выдержали. И не победили. — Победить? Цель была – продержаться и не разбежаться. Вы не разбежались. Подстраховали друг друга. Для первого раза – достаточно, – Он повернулся. — Завтра. Полигон №3. Восемь. Без опозданий. Исикава – руку медику. Свободны. Он ушёл обычным шагом, словно и не сражался несколькими минутами ранее с тремя генинами. Кеничи выдохнул: — Ну что, команда? Выжили! Акайо подошёл к Ясуде. — Дай гляну, как там твоя рука? – Она разжала кулак. Бинты были в пыли и песке, но кровь не сочилась. — Пустяк, – буркнула она, но позволила осмотреть. Они проиграли по времени и силе, но полигон был пропитан адреналином их первого совместного рывка. Они — команда. —Может, отпразнуем? Думаю то, что мы продержались против дзёнина почти три минуты, будучи выпускниками академии – достойно награды. – Кеничи подошёл к Акайо, что всё ещё сверлил взглядом перебинтованную руку Ясуды. — Да, – Акайо сделал небольшую паузу, отпуская руку, – Да, думаю можем, но сначала отведём Исикаву к медику! Ясуда хихикнула. Наблюдать за сокомандниками в такой атмосфере... расслабляло. На миг семейная трагедия отступила.

***

где-то на границе Страны Огня.

Поле боя дымилось. Воздух густел от гари, крови и выгоревшей травы. Где-то рушились деревья, сбитые чудовищными ударами, а земля дрожала под ногами, будто сама не выдерживала этой бойни. Хирото стоял на колене, опираясь на окровавленный кунай. Дыхание было тяжёлым, прерывистым – грудь поднималась резко, будто лёгкие отказывались вбирать в себя этот проклятый воздух. Форма шиноби, когда-то аккуратная, теперь была изорвана в клочья, пропитана потом и грязью. Рукава и штаны почернели от копоти, а на левом плече зиял рваный порез – неглубокий, но болезненный, уже запекшийся кровью. Он поднял голову. Глаза, обычно ясно-зелёные, как у сестры, теперь мутные от усталости в красных прожилках. Но в них всё ещё тлела искра. Не ярости, не отчаяния – упрямства. Того самого, что заставлял его подниматься снова и снова, даже когда мышцы горели, а разум шептал: «Хватит. Отдохни. Ты не должен умирать здесь». Но он должен. Потому что за спиной – не просто Коноха. За его спиной – Ясуда, младшая сестра, ждущая его дома. Мать, смотрящая каждую свободную секунду в сторону фронта, работает в госпитале. Отец, верящий в сына, несмотря на раны. Хирото сжал кунай, ощущая впивающийся в ладонь металл. Боль была хорошей. Настоящей. Она не давала ему провалиться в оцепенение. Она держала его в реальности. Скрип шагов заставил его резко развернуться. Из дыма вышли двое – один шагал уверенно, второй ковылял, опираясь на плечо товарища. — Исикава! – крикнул один из них, и Хирото узнал голос своего напарника. – Живой? Он хотел ответить что-то остроумное, но выдал лишь хриплый смех, поднимаясь на ноги. Колени дрожали но выдержал. — Ещё как. Передышка кончилась. Где-то снова раздался взрыв. Но он продолжит идти. Потому что война не ждёт. А он – не сдаётся.

***

Исикава Хирото. Волосы – первый иней на мёртвой траве. Взгляд – выцветшее отражение сестры, будто кто-то вымыл из него весь гнев. Пальцев не хватает, но меч в руке. Говорит шёпотом – слова падают как сухие листья. Когда смеётся – звучит как треск льда под ногами. Он не защитник. Он – её возможное будущее.

***

Команда №13 уже сидели в госпитале. Ясуда надеялась, что мать не уведомят о её приходе сюда, но ждала, когда примут свободные медики. Спустя несколько минут пустой болтовни с Кеничи и Акайо, к ним подошла Мэйко. — Итак, что у вас тут? Женщина помечала что-то в записной книжке, лишь потом подняла взгляд. — О, Ясуда, что случилось? — Ещё раз здравствуйте, Мэйко-сан. У меня тут рука, – Ясуда встала напротив медика и протянула повреждённую руку. — Такс, пошли в кабинет к Тэруко-сан, она быстро тебя подлатает, – Мэйко подмигнула Исикаве и пошла в направлении одного из кабинетов. Ясуда кивнула сокомандникам и пошла за ней. Порез залечили быстро — глубокий, но без осложнений. Спустя минут двадцать Ясуда вернулась к своим друзьям. — Готово, можем идти гулять, – Исикава помахала уже здоровой рукой. Акайо и Кеничи встали со своих мест, направляясь к выходу. Ясуда в последний раз окинула взглядом приёмную госпиталя и вышла за мальчиками. Впереди — несколько часов активной прогулки по всей Конохе.