Глава 3. Ты не знаешь меня

Проснулась Е Рин от ноющей головной боли. Она пульсировала где-то в затылке, отдавая тупым ударом в виски при каждом движении глаз. Веки были тяжёлыми, сухими, будто внутри насыпали песка. Всё тело ломило, каждую мышцу, каждую косточку, и было мучительно тяжело подниматься с холодного, липкого от сырости пола. Ладонь скользнула по кафелю,  он был влажным, противным на ощупь, и этот холод пробрал до костей, заставив поёжиться. Е Рин с трудом села, опираясь на дрожащую руку, и только потом, проморгавшись, поняла, что они все пришли в себя почти одновременно. Вокруг  хаос. Осколки стекла хрустели под чужими ногами, рассыпанные по всему коридору мелкими, опасными крошками. И пятна крови. Засохшие, тёмные, почти чёрные, с ржавым оттенком по краям. Кто-то уже наступил в одну из луж, и по кафелю тянулась цепочка бурых следов, уводящих в темноту коридора. Кровь… — О нет, Юль… — вырвалось у неё жалобным шёпотом. Голос сел, сорвался, превратился в хрип. Горло сжал горячий, колючий ком — тот самый, что появляется перед тем, как разрыдаться в голос. Веки предательски заныли, защипало в носу. Она закусила губу, с силой, до крови, чтобы не разреветься прямо здесь, на глазах у всех. Она повернулась в сторону побитого окна. Не решаясь подойти ближе. Не решаясь увидеть там то, что подтвердит жестокую реальность вчерашнего ужаса. Стеклянная крошка под ногами хрустела, напоминая о том, как Хо Юль бился головой о подоконник, как разбивал собой картины, как… Но Юн Со оказалась гораздо смелее. Едва открыв глаза, она вскочила, резко, будто пружина, и рванула к зияющему провалу в стекле былого панорамного окна. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре. — Юн Со, осторожней! — крикнула Чон Вон, стоявшая поодаль. Голос её сорвался на визг, когда она заметила, как подруга опасно наклонилась вниз, перевешиваясь через разбитый подоконник, в попытке разглядеть то, что осталось от Хо Юля внизу, на асфальте. — Бедный Юль… — прохрипела Юн Со. Она закрыла рот ладонью, и даже со спины было видно, как вздрагивают её плечи. Е Рин заметила, как на её глазах навернулись крупные, тяжёлые слёзы — одна скатилась по щеке, повисла на подбородке и сорвалась вниз. «Игрок Хо Юль был мирным жителем». Голос из громкоговорителя ударил неожиданно, хотя они ждали его. Всё тот же — безжизненный, механический, ровный. Как объявление об отправлении поезда в метро. Как голос автоинформатора, которому нет дела до того, что рушатся чьи-то жизни. Сердце Е Рин бешено заколотилось, пытаясь вырваться из груди. Каждый удар отдавался в висках, в пальцах, в кончиках ушей. Она сжала руки в кулаки, пряча их в рукавах, чтобы никто не увидел эту предательскую дрожь. — Что же творится… — безучастно, в пустоту, прошептала На Хи. Она сидела на коленях подле Хен Хо. Тот облокотился спиной о стену, сжав виски пальцами  так сильно, что побелели костяшки. Глаза закрыты, дыхание частое, поверхностное. На Хи нервно теребила свои локоны, накручивая их на палец, дёргала, будто хотела вырвать с корнем. Слёзы текли по её грязным, испачканным пылью щекам, оставляя светлые дорожки. Она стирала их тыльной стороной ладони, но они всё текли и текли. Е Рин молча присела рядом. Ближе, почти вплотную. Чувствовала, как дрожит подруга, хотела обнять, но рука замерла в воздухе. Что нужно говорить в таких ситуациях? «Успокойся, всё наладится»? Или: «Не плачь, всё будет хорошо»? А если она сама ни черта не уверена, доживут ли они хотя бы до следующего утра? Тревожные мысли съедали её заживо. Они роились в голове, как потревоженные осы, жалили, не давали сосредоточиться. Внутренняя паника отдавала дрожью в руках — мелкой, противной, лихорадочной. Она с позором прятала их в длинных рукавах кардигана. Засовывала глубоко, до локтей, и сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Дабы не выдать подруге свой страх. Дабы никому его не выдать. «Прошлой ночью игрок Чхве Чжун Вон был убит. Игрок Чхве Чжун Вон оказался мафией». — Чхве… Чжун Вон? — отстранённо произнёс Хен Хо. Он медленно поднял голову, убрал пальцы от висков. Лицо было бледным, почти серым. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, будто имя не укладывалось в сознании. Или он и вовсе его не узнал. — Чёрт! Да что это такое?! — заорал Сын Бин. Он метался из стороны в сторону, как загнанный зверь. Шаги резкие, рваные. Туда-сюда, туда-сюда. Захлёбывался собственной яростью, крик вырывался из горла с хрипом. Е Рин вздрагивала от каждого его движения. — Кто врубает эту хрень?! — голос срывался на визг. — Я спросил, кто это делает?! Его налитый кровью взгляд метнулся на Джин Ха, потом на старосту Со Ми. Искал виноватых. Искал, на ком сорвать бессильную злость. — Комната дикторов! — крикнул кто-то из толпы. — Там и управляют записью! Пойдемте туда! Группа ребят сорвалась с места и побежала наверх по лестнице. Каблуки грохотали по ступеням, эхо заметалось под высокими потолками. За ними рванул и Хен Хо — резко, будто очнувшись. Но перед этим задержался на секунду. Поймал остекленевший взгляд Ан На Хи. — Я с ней, иди, — тихо, но чётко произнесла Е Рин. Парень лишь коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — благодарность? облегчение? — прежде чем он исчез в темноте лестничного пролёта. — А нам нужно найти Чжун Вона, — проговорила Юн Со. Скорее для себя, чем для других. Голос безжизненный, механический. Она уже отошла от окна, вытирала слёзы грязными руками, размазывая по щекам. Оставшиеся ребята покорно поплелись за ней.

***

Оказавшись в туалете, Е Рин почувствовала запах раньше, чем увидела кровь. Металлический, тошнотворный, приторно-сладкий. Он висел в воздухе, смешиваясь с хлоркой и сыростью. У неё закружилась голова, к горлу подкатила тошнота. А потом она увидела. Тёмная, почти чёрная лужица крови, вытекшая из-под одной из кабинок. Она уже начала подсыхать по краям, но в середине всё ещё поблёскивала влагой. Е Рин непроизвольно ахнула, зажав ладонью рот. Ладонь пахла мылом и её собственным страхом. На Хи стояла у неё за спиной, вцепившись ей в плечо. Пальцы впивались так сильно, что наверняка оставят синяки. Е Рин чувствовала, как они дрожат мелкой, противной дрожью. — Эй, ты староста. Ты и открывай, — бросил сквозь зубы Кён Чжун. Он стоял у входа, перекрывая выход. Свет падал на него сзади, оставляя лицо в тени, но Е Рин видела, как напряжены его плечи. Как сжата челюсть. Он грубо толкнул Джун Хи плечом прямо к дверце кабинки. Джун Хи лишь бессильно мотнул головой. Не стал спорить, не огрызнулся. Просто молча шагнул вперёд, потянул ручку. Дверь со скрипом подалась. Запах ударил в лицо с новой силой. Е Рин показалось, что воздух стал густым, почти осязаемым. Она сделала шаг назад, вжимаясь спиной в холодный кафель. — Боже… — выдохнула она. Слово повисло в спёртом воздухе, не находя отклика. В кабинке, нелепо скрючившись, лежало бездыханное тело Чжун Вона. Голова запрокинута, руки раскинуты в стороны, пальцы скрючены, будто он пытался за что-то ухватиться перед смертью. Но главное — глаза. Широко открытые, остекленевшие, они смотрели в потолок с немым, ледяным укором. Е Рин отпрянула. Вжалась спиной в кафель так сильно, что, казалось, проступит сквозь стену. Закрыла глаза ладонями, но увиденное уже врезалось в память, выжглось на внутренней стороне век. — Вот же срань! Мы все здесь умрём! — завизжал Да Бом. Он захлёбывался истерикой, бился головой о стену. Удары гулко разносились по маленькому помещению. — Мы все подохнем, как крысы! Кён Чжун молниеносно развернулся. Сделал два резких шага и врезался в Да Бома плечом, пригвоздив его к той же стене. Рука перекрыла горло, вдавливая в кафель. — Заткнись, иначе я сам тебя придушу! — рявкнул он. Голос громкий, с хрипотцой. От этой хрипотцы становилось ещё страшнее, будто зверь рычит перед броском. — Ещё один звук — и эта сука произнесёт уже твоё имя, ты понял меня? — тон понизился, стал тише, но лицо, наоборот, напряглось сильнее. В туалете воцарилась гробовая тишина. Только всхлипы На Хи нарушали её. Даже Сын Бин положил руку на плечо друга, но так и не решился потянуть его назад. Просто замер, сжимая пальцы. Взгляд Кён Чжуна скользнул по каждому присутствующему. Как лезвие по горлу. Холодный, оценивающий, опасный. Он смотрел так, словно все вокруг — враги, желающие лишь зла. Е Рин почувствовала, как хватка на её запястье стала только сильнее. На Хи вцепилась в неё, как утопающий в соломинку. — Успокойся. У нас нет на это времени, — неожиданно для себя самой вклинилась девушка. Она заглянула хулигану прямо в глаза. Сама не знала, откуда взялись эти слова. Сбой в инстинкте самосохранения? Желание защитить На Хи? Или просто усталость от всего этого ужаса? Кён Чжун удивлённо приподнял бровь. Всего на секунду, но она заметила. До этого момента они привыкли взаимно игнорировать существование друг друга. Возможно, ему пришлось сначала вспомнить, как её зовут, прежде чем открыть рот для едкого ответа. — Нет на это времени? — переспросил он. — И что же нам тогда делать, а? Он раздражённо усмехнулся, разглядывая её с ног до головы. Всё ещё держал одной рукой ворот рубашки Да Бома, но хватка чуть ослабла. — Давай, ты же наша заучка. Так придумай что-то, мать твою! Он перешёл на крик. Е Рин автоматически шагнула назад, уже миллион раз сожалея, что вообще влезла в его припадок. Глаза юноши пылали, но не только гневом. В них читался страх , который он, наверняка, видел и в её взгляде. Но всё равно продолжил смотреть прямо в упор, придавая выражению лица всё больше жёсткости. — Эй, смотрите, — произнесла Юн Со. Она стояла на коленях возле тела, не обращая внимания на перепалку. Парни наконец отлипли друг от друга. Кён Чжун отпустил Да Бома, тот сполз по стене, закрыв лицо руками. — Ты что-то нашла? — спросила Чон Вон. Она всё это время стояла в стороне, вжавшись в угол, но теперь подошла поближе. С опаской, мелкими шажками. — Кровь ещё свежая, — ответила Юн Со. — Его убили совсем недавно. Она провела пальцем по грязной плитке возле тела. На подушечке остался тёмный, липкий след. Она посмотрела на него и закашлялась. Резко, судорожно, зажимая рот рукой. Её выворачивало на пустой желудок. — Нам всем нужно срочно покинуть здание, — вынес вердикт Джун Хи. Голос глухой, но твёрдый. Он подошёл к Юн Со, положил руку ей на плечо. Остальные, включая Е Рин, молча направились в сторону коридора. Ноги не слушались, но они шли. Потому что надо. Потому что стоять на месте было страшнее.

***

Они с На Хи бежали, подгоняя друг друга. Дыхание сбилось уже на втором десятке шагов. Лёгкие горели огнём, в боку закололо — резко, больно, будто нож воткнули. Но страх гнал вперёд сильнее любого инстинкта самосохранения. Каблуки туфель цокали по кафелю, разбивая тишину коридоров на острые, беспокойные осколки. Эхо металось за спиной, множилось, создавало иллюзию погони. Воздух со свистом врывался в лёгкие, холодный, колючий. Е Рин чувствовала, как пот стекает по спине, пропитывая блузку. Волосы прилипли к вискам, мешали, лезли в глаза. Она откидывала их дрожащей рукой, не сбавляя темпа. И вдруг — рядом возник кто-то. Она не заметила, как кто-то поравнялся с ней справа. Просто в какой-то момент воздух изменился. Стал плотнее, напряжённее. Тяжёлое, сбитое дыхание. Широкие плечи. Резкие, рваные движения. Она узнала его по одному только напряжению, которое вдруг возникло в воздухе. По тому, как инстинктивно сжалось всё внутри. Кён Чжун бежал рядом. Не обгонял, не отставал , просто держался на одной линии, словно случайно. Словно ему вообще не было до неё дела. Она краем глаза видела его профиль. Скулы напряжены, челюсть сжата, на виске блестит капля пота. Он смотрел прямо перед собой, даже не поворачивая головы. А потом — резкий, грубый толчок плечом. Он ударил её в плечо всем корпусом — сильно, намеренно, без предупреждения. Е Рин не удержала равновесие. Нога соскользнула с гладкого кафеля, подошва туфли предательски заскользила, не находя сцепления. Она взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с размаху врезалась бедром в край скамьи, стоящей у стены. Удар был глухим, тяжёлым. Боль вспышкой взорвалась в боку, отдала в ногу, в поясницу. В глазах потемнело от неожиданности. Она упала на колени, выставив руки вперёд, и ладони обожгло трением о кафель. — С дороги убирайся, — бросил он, даже не обернувшись. Голос ровный спокойный. Будто он просто прошёл мимо, случайно задев плечом. Даже не извинился. Даже не посмотрел. На Хи испуганно ахнула, резко затормозила, едва не упав сама. Бросилась к ней, схватила за локоть, пытаясь поднять. — Цела?! — голос срывался от страха. — Цела, Е Рин?! Е Рин не ответила. Она смотрела ему в спину. Широкую, напряжённую, с каплями пота, проступившими на воротнике школьной рубашки. Смотрела, как он бежит дальше, не сбавляя темпа. Как его друзья догоняют его. Он толкнул её. Грубо. Намеренно. Но зачем? Неужели это такая мелкая пакость в ответ на её выпад там, в уборной? Она бежала не в центре коридора, а у самой стены. Она никому не мешала. Он специально свернул к ней — сделал крюк, чтобы задеть. Чтобы сделать больно. Сын Бин, пробегающий мимо, усмехнулся. Коротко, даже не глядя на неё — так, краем рта. Мельком, будто это даже не заслуживало внимания. — Не вписалась, заучка, — бросил он на бегу и рванул дальше, догоняя Кён Чжуна. — Придурок, — прошептала она, вытирая разбитую ладонь о юбку. Кожа была содрана до мяса, сочилась сукровицей и мелкими капельками крови. Ладонь горела огнём. — Пойдём. Мы отстали, — обратилась она к На Хи, вскочив с места. Боль в бедре простреливала при каждом шаге, но она закусила губу и побежала дальше. Размышлять о его бессовестных действиях — лишь время зря тратить. Сейчас есть дела поважнее. И вот, когда они наконец добрались до выхода из центра, в лицо ударил тёплый поток ветра. Он пах пылью, уличной травой, нагретым за день асфальтом и чем-то далёким, почти забытым. Обычным. Живым. После спёртого, пропахшего смертью воздуха коридоров этот ветер казался наркотиком — пьянил и дурманил, дарил ложную надежду. Е Рин остановилась, упершись ладонями в колени. Согнулась пополам, пытаясь вытолкнуть из груди остатки спёртого воздуха. Лёгкие разрывало, сердце колотилось где-то в горле. Капли пота падали с носа на бетон крыльца, оставляя тёмные пятна. На Хи стояла рядом, согнувшись точно так же. Её плечи мелко вздрагивали то ли от бега, то ли от всего, что они только что видели. Она всхлипывала, пытаясь сдерживаться — Посмотри, — хрипло, почти беззвучно выдохнула Е Рин, выпрямляясь. Она подняла руку. Палец дрожал и это было невозможно скрыть. Она обвела им идеально ровную, словно вычерченную лазером белую линию, опоясывающую всё здание сплошным, неразрывным кольцом. Линия была неестественно белой. Слишком яркой для старого асфальта. Слишком чёткой. Будто её нарисовали минуту назад. На Хи подняла голову. Секунда. И её лицо вытянулось, глаза расширились. Губы дрогнули, но звук не вышел. — Это… граница? — голос всё ещё тихий, срывающийся. Е Рин приходилось усиленно прислушиваться, чтобы разобрать слова. — Мы внутри? — Видимо, — ответила Е Рин. Собственный голос показался чужим, плоским. Будто говорил кто-то другой, а она лишь слушала со стороны. Она обернулась. Многие из ребят не остановились у крыльца. Они продолжали бежать, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова срываясь с места. Подальше от этого проклятого здания. Подальше от крови. Подальше от смерти, с которой им всем так рано пришлось столкнуться. Кто-то кричал. Кто-то просто мчался вперёд, не разбирая дороги, гонимый одним лишь животным инстинктом: спастись. Вырваться. Убежать. Словно тот, кто сделает это последним, уже не сможет выбраться никогда. И тогда взвыла сирена. Этот звук не нарастал постепенно. Он ударил разом — со всех сторон, оглушающий, пронзительный. Врезался в перепонки раскалённой иглой, прошил насквозь, добрался до самого мозга. Е Рин инстинктивно зажала уши ладонями, но было поздно. Голова взорвалась болью. Перед глазами поплыли белые пятна — огромные, пульсирующие в такт проклятому звуку. Она покачнулась, едва удержавшись на ногах. «Внимание! Игра проходит строго в отмеченной зоне. Внимание! Игра проходит строго в отмеченной зоне». Безжизненный женский голос не просто повторялся. Он множился, отражался от стен, въедался в мозг, как заевшая пластинка. Металлический, холодный, бесчеловечный. Е Рин показалось, что этот голос звучит не из динамиков. Что он звучит прямо у неё в голове. — Остановитесь! — резкий, почти панический голос Джун Хи врезался в вой сирены. Он выбежал на крыльцо , запыхавшийся, бледный как мел. Глаза расширены, зрачки бешено мечутся. Он махал руками, пытаясь привлечь внимание бегущих. — Куда вы?! Стойте! Но двое парней — из-за пульсирующей боли в висках Е Рин даже не разглядела, кто именно, кажется, Ли Сан Хван и ещё один, его приятель — уже упрямо шли к черте. Они не слышали. Или не хотели слышать. Или просто отказывались верить, что какая-то дурацкая линия на асфальте может их остановить. — Да плевал я на вашу игру! — грубо выкрикнул Сан Хван. Он замахнулся ногой прямо над белой полосой, готовясь перешагнуть. — Сдохнуть я тут, что ли, должен?! — Телефон! — чей-то крик прорвался сквозь вой сирены. — У всех телефоны! Е Рин онемевшими пальцами вытащила смартфон из кармана. Экран горел. Не просто светился, а пылал алым, обжигая ладонь через пластик. Она едва не выронила его от неожиданности  На весь дисплей, поверх всех иконок и приложений, крупным шрифтом пульсировала надпись: «ИГРА ПРОХОДИТ СТРОГО В ОТМЕЧЕННОЙ ЗОНЕ» Чёрные буквы на красном фоне. Пульсирующие, живые, неумолимые. Без вариантов. Без пояснений. Без надежды на побег. — Это не просто граница… — голос Е Рин дрожал, срывался, но она всё равно договорила: — Это клетка. — Юн Со, живо вернись обратно! — отчаянный крик Чон Вон прорвался сквозь гул. Но Юн Со лишь отмахнулась. Она бежала к ребятам, не разбирая дороги. Споткнулась на последней ступеньке, едва не упала, но удержалась, выровняла дыхание и рванула дальше. Волосы развевались на ветру, школьная форма мелькала белым пятном на фоне серого асфальта. — Остановитесь! — кричала она, но слова тонули в сирене, разбивались о спины бегущих, не долетали. Сан Хван уже занёс ногу над чертой. Одна секунда. Вторая. — НЕТ! — голос Юн Со сорвался на визг. Е Рин инстинктивно дернулась вперёд. Вытянула руку — бесполезный, смешной жест, словно она могла дотянуться, схватить, удержать их. Ладонь рассекла пустой воздух. А потом её ноги подкосились. Она не поняла, что случилось. Просто вдруг земля ушла из-под ног, и она уже стояла на коленях, вдавливая ладони в холодный бетон крыльца. Ладони обожгло,  та же самая содранная кожа заныла с новой силой. Сирена взревела вновь. «Игроки, нарушившие правила, будут казнены». Голос был всё тот же. Безжизненный. Спокойный. Будто он объявлял посадку на рейс, а не смертный приговор. — Нет… — выдохнула Е Рин. Сан Хван сделал шаг. Второй. Он уже стоял по ту сторону линии. Его приятель — следом. Они обернулись, и на их лицах застыло странное, почти детское недоумение: «Ну вот, мы сделали это. И ничего не случилось. Чего вы все так кричали?» Сан Хван открыл рот, чтобы что-то сказать. И замер. Его глаза расширились. Не в ужасе. Нет. В каком-то запоздалом, бессильном удивлении. Но затем он резко схватился за голову. Забил кулаками по своим же вискам — сильно, исступлённо, давя на уши, давя на череп, пытаясь унять этот проклятый звон. Сан Хван не кричал. Но его лицо приобрело багровый цвет. Ладони намертво прижались к ушам. Пальцы скрючились, вцепились в собственные волосы. «Юль делал точно так же» — промелькнуло пугающее воспоминание. А через ещё мгновение его взор был направлен уже на всех одноклассников. Зрачков не было — уже знакомая, ужасная картина. Глаза выбеленные, мёртвые, нечеловеческие. Лицо стало пугающе спокойным. Будто всё напряжение ушло, оставив после себя только пустоту. Он прошёл чуть подальше. Остановился. Наклонился. Схватил с асфальта булыжник с острыми краями. И что есть мочи ударил им себя по лицу. Звук был страшным — мокрый хруст, треск ломающихся костей, чавканье. Брызнула кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Е Рин резко отвернулась. Безумно пожалела, что не сделала этого раньше. Что видела. Что теперь это навсегда останется с ней — этот звук, этот образ, эта смерть. И именно в этот момент поняла, что Кён Чжун и его компашка всё это время стояли за их спинами. Сын Бин держался за голову, смотря при этом в пол. Губы шевелились, шептали что-то , может, проклятия, а может молитвы. Джин Ха застыл статуей, вцепившись побелевшими пальцами в собственную куртку. А вот Ко Кён Чжун… Он внимательно смотрел. Не отворачивался. Видимо, даже не в силах был отвернуться или сделать то же, что и друг. Просто стоял и смотрел — прямо туда, где Сан Хван бил себя снова и снова. Но в одну секунду его зрачки расширились. Е Рин заметила это краем глаза, мельком. И вновь развернулась, не в силах больше выносить его взгляд. Ноги Сан Хвана подогнулись, и он рухнул на колени. Прямо на линии. Прямо на границе между «внутри» и «снаружи». «За нарушение правил игрок Ли Сан Хван был казнён». «Игрок Ли Сан Хван был мирным жителем». Второй парень заорал. Е Рин наконец узнала в нём Ким Хена. — Боже, боже, нет, нет, нет! — он метался, не зная, куда бежать. Вперёд? Назад? Вперёд — смерть. Назад — может, спасение? Но тело уже предавало его. Кровь текла из носа — сначала тонкой струйкой, потом хлынула потоком. Из ушей — тёмная, густая. Из уголков рта, заливая подбородок, шею, воротник школьной формы. Он задыхался. Хрипел. Пытался вдохнуть, но воздух выходил с бульканьем. — Помогите! — закричала Юн Со. Она стояла в двух шагах от линии. Ближе всех. Руки протянуты вперёд, но переступить черту не решалась. — Помогите же кто-нибудь! Никто не двинулся с места. — Вернись! — Чон Вон рыдала в голос. Её крик перекрывал даже сирену, которая всё ещё выла где-то на заднем плане, но уже тише, будто отдаляясь. — Юн Со, вернись сейчас же! Юн Со обернулась. Её лицо было мокрым от слёз,  глаза опухли, щёки блестели. Она смотрела на подругу, на всех них, на Е Рин, всё ещё стоящую на коленях. И в её глазах застыло одно-единственное, отчаянное, безнадёжное желание. Она хотела помочь. Она сделала шаг к линии. — НЕ СМЕЙ! — заорал Джун Хи. Юн Со замерла. Нога зависла в воздухе над самой чертой. Один миллиметр отделял её от смерти. А позади, по ту сторону границы, двое мальчишек, те, кто ещё минуту назад были их одноклассниками, с кем они вместе жевали бутерброды на переменах, списывали домашку и смеялись над глупыми шутками, уже не двигались. Сирена стихла так же внезапно, как началась. Тишина ударила по ушам больнее любого звука. Вакуум. Пустота. Звон. «За нарушение правил игрок Ким Хен был казнён», — бесстрастно произнёс женский голос. «Ким Хен был мирным жителем». Кто-то зарыдал в голос. Кто-то просто стоял, глядя в одну точку. Кто-то сполз по стене и закрыл лицо руками. Кто-то бился в истерике, катаясь по асфальту. Е Рин всё ещё стояла на коленях. Колени онемели. Ладони саднили. В глазах стояли слёзы, которые она запрещала себе проливать. Сжимала челюсть до скрежета, до боли в зубах, только бы не разрыдаться. Она смотрела на два неподвижных тела по ту сторону белой линии. На кровь, медленно растекающуюся по асфальту тёмными, страшными лужами. На Юн Со, застывшую в двух шагах от границы, не живую и не мёртвую, просто замершую на краю пропасти. На то, как ветер шевелит волосы мёртвых — единственное движение в этой мёртвой тишине. — Это клетка, — повторила Е Рин. Голос сел окончательно. Превратился в хрип. Но никто не возразил.

***

— Эй, Со Ми, ты не смогла связаться с учителем? — жалобно протянул Пак У Рам. В его глазах теплилась надежда — жалкая, отчаянная. Он смотрел на помощницу старосты, как утопающий на соломинку. — Как мне, по-твоему, это сделать? — раздражённо вздохнула девушка. — Или ты пронёс сюда свой собственный роутер, дурень? Парень весь стушевался. Огонёк в глазах потух, словно это был единственный шанс, за который он держался, и он только что потух. Он опустил голову, уставился в пол. — Что же делать? — захлёбываясь в слезах, спросила Чхве Ми На Этот вопрос волновал их всех. Ради ответа на него они и собрались в огромном холле центра «Мурен». Холл был огромным — двухсветное пространство с высокими потолками, колоннами, обшарпанными стенами и мраморным полом, на котором теперь отпечатались сотни грязных следов. В центре когда-то стояла огромная люстра, но сейчас от неё остался только жуткий металлический крюк под потолком — сама она рухнула в первый же день, разбившись вдребезги. Осколки до сих пор валялись по углам, переливаясь в тусклом свете аварийных ламп. — Вот же гадство! — крикнул Сын Бин. Он с силой выкинул свой телефон. Тот громко стукнулся о плитку, подпрыгнул и отлетел в угол. Экран разбился вдребезги, но красная надпись продолжала пульсировать на осколках — жутко, неестественно. — Она не замыкается, — голос Джун Хи прозвучал глухо, но чётко. Он стоял у карты центра, прикреплённой к стене. Водил пальцем по схеме, хмурился. — Линия не обходит здание по кругу. Она уходит дальше — к боковому фасаду, а оттуда в гору. В Холле повисла тишина. Все переваривали информацию. Кто-то всхлипнул в углу  И вдруг — голос, которого никто не ожидал услышать первым  — Надо проверить, куда она ведёт Все обернулись.  Кён Чжун стоял у колонны, прислонившись плечом к холодному мрамору. Руки в карманах, лицо непроницаемое. Он смотрел куда-то в сторону, не на говорящих, будто ему вообще было всё равно. Будто он просто мысли вслух обронил, случайно. Несколько секунд никто не мог вымолвить ни слова. — Чего вылупились? — бросил он, не меняя позы. — Сидеть и ждать отстойно. Может нам стоит туда сходить? — вопрос был больше риторический, — но вот зачем идти всем? Это было бы глупо, — закончил парень, намеренно изображая  вдумчивое лицо  — Ты прав. — произнес Джун Хи, выступая вперед, — я пойду один  — тогда я с тобой, — Юн Со уже было шагнула к парню, но Чжон Вон схватила ее за локоть  — Нет, на тропе может быть опасно, — возразил староста — Джун Хи прав, ты будешь лишь мешаться  — но он не может идти один, — протестовала Юн Со, в попытке вырваться из стальной хватки  — мы пойдем с тобой, — вклинилась Со Ми, — Ми На, Че Су и Джа о Джин, вы с нами  — почему я?! — испуганно крикнула Ми На  — Что? Я никуда не пойду, — возмутилась и О Джин — Тогда я тем более, — следом отозвался и Че Су — Да ну, серьёзно? — Со Ми злобно обвела взглядом присутствующих, — у вас совсем совести нет? — девушка закатила глаза  — Я пойду. Хен Хо стоял у стены, опустив руку. Спокойный. Решительный. Свет ламп падал на его лицо, выхватывая резкие тени под глазами и плотно сжатые губы. — Я пойду, — повторил он. — посмотрите на себя, вы все слишком слабые, чтобы идти в горы, — добавил парень с доброй усмешкой и прошел вперед  На Хи рядом с Е Рин затаила дыхание. Её пальцы вцепились в рукав кардигана так сильно, что побелели костяшки. Е Рин чувствовала, как дрожит подруга — мелко, противно, отчаянно. — Ты уверен? — Со Ми прищурилась. — Да. — Хен Хо коротко кивнул. — Кто-то же должен. Он не смотрел на На Хи. Но Е Рин видела, как дрогнули его пальцы. Как он сжал их в кулак и спрятал в карман — быстро, будто боялся, что кто-то заметит эту дрожь. Он знает, что она смотрит. И специально не оборачивается. — И я с вами! — вклинилась Ын Ха, расталкивая ребят на пути  — зачем? — воскликнул Ен У и тут же схватил девушку за руку вместе с Ын Чхваном  — ты ведь не знаешь, что там может произойти, — начал Ын Чхван, внимательно рассматривая лицо подруги, — это опасно  Ын Ха остановилась всего на минуту и бережно взяла двоих парней за руки — Вы останетесь здесь  После чего подошла к старосте — Ладно, — Со Ми кивнула. — Тогда идём. Остальные — ждите здесь. Никуда не выходите. Группа начала собираться. Хен Хо шагнул к выходу. — Стойте! Голос На Хи разрезал тишину холла, как нож. Все замерли. — Я тоже иду. — Что? — Е Рин резко повернулась к ней. — Я пойду с ними. — На Хи, ты... — Е Рин не находила слов. Она смотрела на подругу , на её дрожащие губы, на побелевшие пальцы, на расширенные зрачки. На то, как она вся сжалась, будто готовясь к прыжку. — Ты не обязана. Ты только что... — Я пойду. — На Хи уже поднималась. Ноги дрожали. Голос дрожал. Но она поднялась. Выпрямила спину. Сжала челюсть так, что на шее проступили тонкие ниточки сухожилий. — Я должна. — Ты не должна. — Е Рин понизила голос, почти умоляюще. — Хен Хо справится. Он взрослый человек, он... — Я не за ним присматривать иду. — На Хи сглотнула. С усилием проталкивала слова через сжатое горло. — Я... если с ним что-то случится, а меня не будет рядом... Она не договорила. Но договорить и не нужно было. Е Рин смотрела на неё. На свою подругу, которая полчаса назад сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и не могла оторвать голову от собственных ладоней. Которая плакала навзрыд, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и всхлипывала так отчаянно, что у самой Е Рин сердце разрывалось на части. Которая сейчас стояла, выпрямив спину, расправив плечи, готовая идти в неизвестность, в гору, за линию, куда угодно. Которая смотрела на дверь так, будто собиралась пройти сквозь неё, даже не открывая. — Ты же боишься, — тихо сказала Е Рин. — Боюсь, — ответила На Хи. Коротко. Без оправданий. Без «но». Просто — боюсь. — Но если я не пойду, — добавила она, — буду бояться сильнее. Она сделала шаг. — Со Ми! — окликнула она. Голос окреп. Набрал вес. В нём появилась сталь. — Я с вами. Со Ми обернулась, удивлённо приподняла бровь. Окинула На Хи быстрым оценивающим взглядом с ног до головы, от дрожащих пальцев до побелевших костяшек, от мокрых ресниц до сжатых губ. — Ты? Серьёзно? — Серьёзно. Пауза. Со Ми смотрела на неё. На Хи  в ответ. — Ну... — Со Ми пожала плечами. — Лишние руки не помешают. Пошли. На Хи кивнула. И, не оглядываясь на Е Рин, шагнула к выходу. Она сделала ещё один шаг. Потом ещё один. Каждый шаг отдавался эхом в пустом холле. Дверь закрылась за ней с тихим, почти мягким стуком. И в холле снова стало тихо. Е Рин всё стояла. Смотрела на дверь. На холодный металлический блеск ручки. На свои собственные руки, которые вдруг оказались пустыми  и она не помнила, когда именно На Хи разжала пальцы. Она вернётся, — сказала она себе. — Она обещала. Но внутри, где-то глубоко под рёбрами, противно и тонко заныло. Там поселился холодный, липкий страх. Тот самый, от которого сводит живот и перехватывает дыхание. Она вернётся. Конечно, вернётся. А если нет? Е Рин зажмурилась. Стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони — в те самые, уже разбитые, содранные. Боль отрезвила, прогнала наваждение. — Нет, — прошептала она. — Плохим мыслям не должно быть места. Только не сейчас.

***

Е Рин осталась одна в комнате. Лежала на кровати и считала количество трещин на обветшалом потолке. Мысли всё ещё усиленно пытались свести её с ума и, как ей казалось, упрямиться долго не получится. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. На седьмой она сбилась и пришлось начинать заново. В их с На Хи комнате не было окон. Ни одного. Только голые стены, облупившаяся краска и тяжёлая дверь. Единственным источником света была настольная лампа тёплого оттенка, которая отбрасывала на стены длинные, дрожащие тени. Тени двигались, шевелились, жили своей жизнью. Иногда Е Рин казалось, что в углах кто-то стоит. В самом начале, когда они только заселились, у них не было ни сил, ни желания выбирать что-то получше. Казалось, это всего лишь школьная поездка. Пара дней — и они вернутся домой. Кто будет думать о качестве номеров, когда впереди только веселье и свобода от родителей? Никто даже предположить не мог, что им придётся остаться здесь надолго. Что домой они, возможно, не вернутся вообще. Слёзы навернулись сами собой. Наконец-то она одна. Наконец-то можно перестать держать лицо. Не сжимать челюсть до скрежета, не прятать дрожащие руки в карманы кардигана, не улыбаться ободряюще, когда внутри всё кричит от ужаса. Можно просто лечь и позволить себе развалиться на части. Она и позволила. Слёзы потекли по вискам, затекая в уши. Она не вытирала их. Только смотрела в потолок и продолжила считать трещины. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая. Седьмая. Сбилась. Опять.  Тяжёлый ком в горле не уходил ещё с первой ночи. С той самой секунды, когда Хо Юль замер, а потом рухнул на колени. Он застрял там, мешал дышать, глотать, говорить. Голова побаливала ноющей болью в области висков — тупой, ровной, как фон, на котором теперь существовала вся её жизнь. Эта боль стала привычной. Как дыхание. Как сердцебиение. А если Да Бом был прав? Если мы правда все умрём? Она зажмурилась. С силой, до цветных кругов. — Заткнись, — прошептала вслух. — Заткнись, заткнись, заткнись. Голос прозвучал жалко, сипло, по-детски. Внутренний голос не заткнулся. Но хотя бы притих. Затаился где-то в глубине, чтобы выскочить в самый неподходящий момент. Она села на кровати, свесив ноги. Матрас жалобно скрипнул под ней. Пальцы коснулись холодного полам, того самого, на котором они спали, потому что сил дойти до кроватей не было. Телефон валялся на тумбочке — мёртвый, бесполезный кусок пластика. Она всё равно потянулась к нему. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не думать. Нажала на кнопку. Экран загорелся. Всё та же красная надпись. Всё те же правила. И заряд батареи — 87%. Столько же, сколько было в первый день. Он вообще не разряжается, — подумала Е Рин. — Это тоже часть игры? Она отбросила телефон,  он глухо стукнулся о тумбочку, но не упал. Просто замер, продолжая светиться алым во тьме. И в тот же момент она почувствовала это. Голод. Не просто «хочется есть». Не привычное урчание в животе перед обедом. А звериное, выкручивающее желудок чувство пустоты. Сосущая, ноющая боль под ложечкой. Слабость в руках. Лёгкое головокружение. Она вдруг вспомнила, что никто из них не взял в рот ни крошки со вчерашнего дня. Ни завтрака. Ни обеда. Ни ужина. Только вода из-под крана, которую они пили прямо из ладоней, жадно, захлёбываясь, потому что стаканы были  в столовой. Столовая. — Здесь точно должна быть столовая, — сказала она вслух. — Ну или буфет. Собственный голос прозвучал странно в пустой комнате. Слишком громко. Слишком отчётливо. Но он же и придал сил. Она вскочила с кровати. Поправила сбившуюся юбку, одёрнула кардиган. Пригладила волосы дрожащими пальцами, будто собиралась на урок, а не на разведку в здание, полное трупов и теней. Направилась к выходу. Коридор встретил её всё тем же тусклым светом аварийных ламп и всё той же тишиной. Е Рин шла быстро. Почти бежала. Она не считала повороты. Ноги сами несли её вперёд, туда, где, как ей помнилось, была столовая. Коридоры тянулись бесконечной лентой: одинаковые, безликие, с одними и теми же дверями по бокам, с одними и теми же табличками, с одними и теми же пятнами на стенах. Если бы не эти таблички, она бы уже заблудилась. Свернула направо. Потом налево. Потом ещё раз налево. «БУФЕТ». Сердце подпрыгнуло. Табличка была старой, потускневшей, с облупившейся краской. Но буквы читались чётко. Есть. Работает. Мы спасены. Она толкнула дверь. Бесполезно. Дёрнула ручку сильнее — ноль реакции. Ручка даже не шелохнулась, будто дверь была не заперта, а замурована наглухо. Прижалась лбом к холодному дереву. Кожа ощутила шероховатость краски, мелкие щербинки, запах старой древесины и лака. Выругалась. Тихо, но с чувством. Длинно, грязно, как никогда в жизни не ругалась. Конечно. Конечно, заперто. Потому что всё в этом чёртовом месте заперто. Потому что игра. Потому что мы тут, чтобы страдать и умирать, а не жрать булки. — Чего тыкаешься? Голос раздался из темноты. Низкий, ленивый, с привычной насмешкой, от которой у неё каждый раз зубы сводило. Е Рин дёрнулась от неожиданности. Резко обернулась, вжимаясь спиной в дверь. Кён Чжун стоял в проходе. Прислонившись плечом к косяку, сунув руки в карманы, он наблюдал за ней с ленивым, почти скучающим интересом. В тусклом свете аварийных ламп его лицо казалось вырезанным из камня — резкие тени, глубокие впадины, жёсткая линия челюсти. Глаза блестели из темноты — тёмные, холодные, нечитаемые. Она быстро взяла себя в руки. Выдохнула. Выпрямилась. — Заперто, — ответила она ровно. — Очевидно же. — Очевидно, — повторил он. Насмешливо, растягивая гласные, смакуя слово. — А ты, значит, самая умная, решила проверить? — А ты, значит, просто стоишь и смотришь? — парировала она. — Я мимо шёл, — он даже не потрудился придумать внятную ложь. Пожал плечами — лениво, расслабленно. Будто они встретились в школьном коридоре между уроками. — А тут ты. Крадёшься, как мышь в столовку. — Я не крадусь. Я пытаюсь найти еду. — О, еду, — он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой, без капли веселья. — Ну давай, постучи ещё. Может, дверь откроется от твоей настойчивости. Е Рин сжала зубы до скрежета, до боли в челюсти. — У тебя есть идеи лучше? — А зачем мне идеи? — он лениво пожал плечами. — Я не голодный. Она посмотрела на него в упор. В глаза. Не отводя взгляда. — Врёшь. Уголок его рта дёрнулся. Всего на миллиметр, но она заметила. — С чего взяла? — С того, что ты тут стоишь и пялишься на закрытую дверь уже минуту. — Она шагнула к нему. — Если бы ты просто мимо шёл — тебя бы давно след простыл  Он не ответил. Секунду смотрел на неё — без интереса, без злости, просто... оценивая. Взвешивая. — Слушай, заучка, — наконец сказал он. — Иди отсюда. Тут нет еды. Дверь заперта, ключей нет, а если бы и были — я б тебе не дал. — Почему? — вырвалось у неё. — Потому что ты меня бесишь, — ответил он ровно, будто констатировал погоду. Спокойно. Без эмоций. Как факт. — Всю дорогу бесила. Сидишь, смотришь на всех сверху вниз, умничаешь. «О нет, Юль», — он передразнил её интонацию, карикатурно жалобно, гнусаво. — «Что же творится». «У нас нет на это времени». Он скривился. — А сама стоишь и трясёшься. Руки в карманах не потеют? Злобная ехидная усмешка словно намертво приклеилась к его лицу. Глаза блестели — холодно, насмешливо. Е Рин побелела. — Ты... ты вообще... — Что? — он склонил голову, разглядывая её реакцию с почти научным любопытством. — Правда глаза режет? Так иди, не смотри. Он отлепился от косяка.  — Ключи у тебя, да? Он замер. Повернул голову. Медленно, очень медленно. — С чего ты взяла? — Ты сказал: «если бы и были — я б тебе не дал». — Она шагнула к нему. — Не «их нет». А «я б не дал». Пауза. — И так усердно пытаешься меня прогнать, но сам не уходишь. Значит, они у тебя. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом коротко, зло усмехнулся. — Ты бредишь. — Так я не права? — она скрестила руки на груди. — И тебя просто затянула беседа со мной? Лицо парня вмиг приобрело жёсткие черты. Челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки. Глаза потемнели. Она была уверена — ещё миг, и он не выдержит. Наорёт. Или просто вытолкнет её из коридора. Но ничего из этого не случилось. Он вытащил руку из кармана. На ладони лежала связка ключей. Ржавое кольцо, десяток бирок — старых, потускневших, с выцарапанными номерами и названиями. — И что дальше? Отберёшь? Е Рин смотрела на ключи. Потом на него. — Дай мне войти. — Нет. — Там еда. Люди голодны. — Мне плевать. — Да и На Хи вернётся вся измотанная. — Её голос дрогнул. — От голода и холода. Между прочим, они попёрлись туда и ради тебя тоже. Он скривился. — Это не мои проблемы. — А чьи? — Твои. Ты же её подружка. — а где же твои дружки?  — а тебя это волнует? — парень поднял брови в фальшивом удивлении, издевательски трясся связкой ключей над своей головой  От накатившей безысходности ей вновь захотелось разреветься. Прямо здесь, перед ним. Или ударить по лицу этого наглого, упёртого парня. Или закричать. Но вдруг в голову ударила идея. Холодная, липкая, чужая. От которой ей самой стало не по себе. — А если я сделаю так, что сегодня вечером все проголосуют за тебя? Он замер. — Чего? — Ты слышал. — Она смотрела ему прямо в глаза. Голос не дрожал. — Я скажу, что ты ведёшь себя подозрительно. Что ты нашёл ключи и спрятал их. Что ты явно что-то скрываешь. Пауза. — А к твоему сожалению, в этом классе на моей стороне людей больше, чем на твоей. Он смотрел на неё так, будто она вдруг заговорила на незнакомом языке. — Ты охренела? — Я хочу есть. — Она не отвела взгляд. — И я не дам своей подруге умереть с голоду, пока какой-то придурок прячет ключи в кармане просто потому, что ему нравится чувствовать себя главным. — Я не... — Нравится, — перебила она. — Ты всегда таким был. Тебе плевать на других, лишь бы ты был сверху. Он сжал челюсть. Костяшки на руке, сжимающей ключи, побелели. До синевы. — Думаешь, они послушают тебя? — Думаю, да. — Она говорила спокойно, будто обсуждала расписание уроков. — У Хен Хо своя команда, и он по уши влюблён в На Хи. Ты последний дурень, если этого не заметил. А На Хи — моя лучшая подруга. Ын Ха меня уважает. Юн Со и Чон Вон — тоже, а за Юн Со последует и Джун Хи, думаю, ты догадываешься, кто дальше в этой цепочке. Даже Да Бом, которого ты вечно задираешь, сделает то, что я скажу, если пообещаю, что ты от него отстанешь. Он молчал. Смотрел на неё с такой злостью, что у неё похолодела спина. Кожа покрылась мурашками, волосы на затылке зашевелились. Но она не отвела взгляд. — Ты думаешь, что я мафия? — его голос был низким, хриплым. — Я думаю, — она сделала паузу, — что если я скажу всем, что ты подозрительный, половина класса проголосует за тебя. Просто, чтобы от тебя избавиться. Тишина. Тягучая, как патока. — Как с Юлем, — добавила она, усердно стараясь не дрогнуть на имени, — Нам всё равно придётся выбрать кого-то. Вряд ли кто-то всплакнёт, если это будешь ты. Он дёрнулся. Будто она ударила его. — Ты не посмеешь. — Проверим? Тишина. Длинная, тягучая, как смола. Вязкая, липкая, душная. Он смотрел на неё. Она — на него. Воздух между ними, казалось, загустел. Его можно было резать ножом. Е Рин смотрела на него и вдруг с удивительной ясностью поняла, что происходит у него в голове. Он смотрит на неё и видит: обычная старшеклассница. Отличница.  Та, что всегда сидит на первых партах и тянет руку. Мягкосердечная. Правильная. Из тех, кто подбирает бездомных котят и плачет над дорамами. Из тех, кто ни за что не ударит первой, даже если её будут убивать. Он думает, что она блефует. Что она просто пугает его громкими словами, а сама уже трясётся от страха, прикидывая, как бы побыстрее сбежать. Он смотрит на неё сверху вниз, и в его глазах — та самая кривая усмешка, с которой он толкнул её в коридоре. Сейчас он скажет что-то ехидное, посоветует валить, пока не поздно, и, довольный собой, уйдёт в темноту. Такой сценарий был бы очевиден для любого другого раза. Для школы. Для коридора. Для обычной жизни, где проигрыш означает только уязвлённое самолюбие. Но не здесь. Не сейчас. Здесь, в этом затхлом, пропахшем смертью коридоре, на кону стоит нечто другое. Она смотрела на ключи в его руке. На побелевшие костяшки. На то, как напряглись его плечи — всего на секунду, но она заметила. Она вспомнила его глаза, в которых отражалась смерть их одноклассников. И вдруг поняла. Он тоже боится. Боится так же, как и она. Как Да Бом. Как На Хи. Как все они. Просто у него была другая школа. Другие правила. Другие способы прятать страх за усмешкой и грубостью. Но под этой бронёй — тот же самый ужас. Тот же липкий, холодный страх, от которого сводит живот и перехватывает дыхание. Страх смерти. Именно его она сейчас держит в руках. Не ключи. Не еду. А его страх. Потому что он правда боится, что она скажет всем. Что его выберут. Что он закончит так же, как Юль. И от этого осознания у неё самой похолодела спина. Я могу это сделать, — подумала она. — Я правда могу нажать эту кнопку. И самое страшное — она не знала, остановит ли её что-то, если придётся выбирать. Она подняла на него глаза. — Ты думаешь, я не смогу, — сказала она тихо. — Думаешь, я слишком правильная, слишком добрая, слишком слабая. Он молчал. — Ты не знаешь меня, Кён Чжун. Ты вообще меня не знаешь. Она шагнула к нему. Ближе. Ещё ближе. — А я не знаю тебя. И знаешь, что самое страшное в этой игре? Пауза. — Нам не обязательно знать. Достаточно просто выбрать. Его глаза дёрнулись. Всего на миллиметр. Но она увидела. И поняла: она попала. Затем он вытащил ключи. Долго перебирал пальцами — медленно, слишком медленно. Нашёл плоский, широкий — с выцарапанным «СТОЛОВАЯ». Снял с кольца. Подошёл к двери. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Бери, что нужно, и проваливай. Е Рин нырнула в буфет так быстро, будто боялась, что дверь захлопнется у неё перед носом. Внутри пахло хлебом, консервами и пылью. Она метнулась вдоль полок, хватая первое, что попалось под руку: пару булок — они оказались чёрствыми, но целыми, несколько пакетов сока, шоколадку. Схватила ещё печенье, ещё сок, ещё. Не глядя, не выбирая. Просто — схватить, унести, успеть. Пока он не передумал. Пока дверь снова не захлопнулась. — Но знаешь что, заучка? Она замерла. Голос был тихий. Спокойный. Без крика, без насмешки, даже без той привычной ленивой растяжки, с которой он обычно цедил слова. Она медленно обернулась. Кён Чжун стоял в дверном проёме. Не прислонившись к косяку, не сунув руки в карманы — просто стоял, перегородив выход, и смотрел на неё сверху вниз. Свет из коридора падал ему на спину, оставляя лицо в тени. Видны были только глаза — тёмные, блестящие, страшные. — Ты сейчас очень умно всё разыграла, — сказал он. Она молчала. — Вычислила. Прижала. Шантажировала. Молодец. Я даже удивлен. Каждое слово падало отдельно. Тяжело, как капли воды в пустом ведре. Как удары молота по наковальне. — Но я не забуду. Он говорил тихо. Так тихо, что ей пришлось напрячь слух. И это было страшнее любого крика. Крик — это эмоция. Крик можно переждать, перетерпеть, перекричать в ответ. А это... это просто констатация. Приговор, зачитанный без единой дрожи в голосе. — А вот ты... — он сделал паузу. В этой паузе поместилась целая вечность. Она услышала шаги за спиной. Один. Второй. Он не подходил ближе — просто сместился, перекрывая ей путь к выходу. Она оказалась в ловушке между стеллажами с консервами и его широкой спиной. — Ты ошибешься, — продолжил он всё тем же ровным, безжизненным тоном. — Скажешь что-то не то. Сделаешь что-то не так. Или просто окажешься не в том месте не в то время. Пауза. — И тогда я сравняю счёт. Она смотрела на него. Пыталась разглядеть хоть что-то в его лице — злость, насмешку, хотя бы тень той ехидной улыбки, с которой он толкнул её в коридоре. Но там было пусто. Абсолютно, безжизненно пусто. — Угрожаешь? — спросила она. Голос дрогнул сильнее, чем ей хотелось бы. — Нет, — ответил он. И в его голосе в этот раз не было злости, только легкая, издевающееся насмешка  Он посторонился. Всего на полшага. Ровно настолько, чтобы она могла протиснуться мимо него к двери. Плечом почти задеть его грудь. Она шагнула. Близко. Слишком близко. От него пахло потом, железом и ещё чем-то неуловимо чужим — тем особенным запахом, который бывает только у чужих людей, когда вторгаешься в их личное пространство. Она проскочила мимо. Схватилась за ручку. — Приятного аппетита, — бросил он в спину. Ехидство в голосе вернулось. То самое, привычное, с ленивой растяжкой и кривой усмешкой, которую она не видела, но отчётливо почувствовала затылком. Дверь за ней захлопнулась. А Е Рин всё стояла в коридоре. Прижимала к груди булки, сок, шоколадку, печенье — всё, что успела схватить. Чувствовала, как колотится сердце. Как дрожат руки. Как по спине бегут мурашки — от шеи до поясницы. И не могла понять, почему от этого дурацкого «приятного аппетита» у неё по спине бегут мурашки сильнее, чем от всех его угроз. Она сделала шаг. Потом ещё один. Ноги слушались плохо — казалось, они вот-вот подогнутся. Она не оглядывалась. Знала — если оглянется, увидит его. Увидит эту кривую усмешку, эти тёмные глаза, эту широкую спину. И тогда точно упадёт. Она дошла до поворота. Свернула. И только здесь, прижавшись спиной к холодной стене, позволила себе выдохнуть.