Глава 1

“Жизнь – это три свадьбы: рождение – свадьба с жизнью, свадьба – союз с другим человеком, похороны – свадьба со смертью”. Удмуртская пословица Глава 1 Свои волосы дороже чужой головы Маша Январь, 2014г. Под подошвой хрустнула оледеневшая земля. Маша застыла, прижавшись боком к шершавому стволу сосны; высунулась наполовину — не вспугнула ли? Мужчина, стоявший на опушке зимнего леса, не шелохнулся. Запрокинув голову, он всматривался в голые верхушки деревьев. Несколько длинных прядей выбились из ослабленного хвоста и спадали по спине, сливаясь с тёмной тканью осеннего плаща. Маша с тоской вспомнила упрямый локон — жёсткий, тугой, не желавший обвиваться вокруг её пальца. А затем — как в закатном солнце горели колосья луговых трав, пыль на губах и тьма, укрывшая их от всего мира… Воспоминания накрыли так ярко, что она стиснула челюсти, досадуя на себя. Она скользнула меж стволов и, затаив дыхание, прижалась к заиндевелому валуну. Юман, спрятав руки в карманы, не отрывал взгляда от неба. С кем он говорил? С Кереметом или с самим Юмо? А может, с Арзюри — хотя вряд ли: всё-таки они в сейчас в глубине Марий Чодра. Удивительно, как легко могущественные боги слепнут, стоит лишь духу-слуге пересечь границу и встать под крыло другого хозяина. Маша не понимала, как он вообще выжил за все эти годы. В тусклом свете его профиль казался вырезанным из графита: прямой нос, высокий лоб, мягкий изгиб челюсти; редкая чёрная щетина на скулах — слишком чуждая для того, кто не принадлежал миру людей. Даже если принять его за марийца, как поначалу думала Маша, в его облике было слишком много от степняка: разрез глаз, очертания лица — неуловимая печать степей. Уже в Москве она долго собирала информацию об Аннинском озере, пыталась увязать рассказ Юмана о погибшей семье с его нахождением в Васильсурске, и даже думала вернуться, призвать к ответу дух князя Аваша. Но, сверившись с хрониками, узнала: озеро ушло под воды Суры после строительства Чебоксарской ГЭС. Легенда осталась легендой. Последняя догадка подводила её к мысли, что Юман появился на свет в ту эпоху, когда по этим землям, более восьми сотен лет назад, промчались монгольские всадники, и его отец, быть может, был одним из них. Если мать его — марийка, выходило — он полукровка. А значит, пространства для манёвра и хитрости у него было предостаточно: в мире сверхъестественного на таких законы действовали избирательно. Блеск. Это, конечно, многое объясняло, кроме её одержимости. Сердце предательски затрепетало. В носу защекотал знакомый запах полыни и влажной, пропитанной дождём земли. Маша едва не влепила себе пощёчину. Хватит. Сегодня всё должно закончиться. Не зря же она держалась на строгой диете из отвращения и злости. Питала себя одним желанием: обрушиться на того, кто был рядом всего два летних дня, что сожгли всё остальное дотла. Она дрожащей рукой потянулась к поясу. Матвей в шутку предложил принести жертву Вубару, но к черту нечисть, к черту людей. Упрямство — единственный напарник, который остался с ней до конца. Пальцы нащупали рукоять пневматического пистолета. Батюшка клялся, что пули освящены как положено. У неё всего три выстрела - три шанса стереть его с лица земли. Маша сменила позицию, подняла оружие, прицелилась. Делай дело — гуляй смело. Но тело вдруг застыло. В голове одновременно пронеслось несколько мыслей, едва не столкнувшись друг с другом: Обернись же, ну. Посмотри на меня. Я уверена, ты знаешь, что я здесь. Или тебе реально настолько плевать? И затем: Лучше бы я тебя тогда убила. Курок холодил кожу пальца. Она обхватила второй рукой дрожащее запястье. Озноб прошёлся по спине, волна боли и холода прокатилась вверх — от поясницы к пальцам. Ещё немного — и её вывернет прямо на мерзлую землю. Ну посмотри на меня, твою мать. Ярость рассыпалась в пыль, обернувшись мольбой, от жалости к себе стало только хуже. Но Юман услышал её. Повернул голову, точно по щелчку — как пуля, вставшая в барабан, сложил пальцы, изображая пистолет, и медленно поднял руку, направляя на неё. Маша затаила дыхание. Радость и ужас одновременно взметнулись в голове ослепительным, пугающим салютом. Она на мгновение замешкалась, но всё же навела прицел на его лоб. Остальные выстрелы она собиралась всадить ему в грудь. Представила отдачу от выстрела, как пуля спустя мгновение вонзилась в тело Юмана. Как та пробила кожу, сломала рёбра, разорвала лёгкие и вырвала куски плоти на вылет. От удара его отбросило назад, а священная энергия, питавшая металл, не дала тканям срастись, запечатав боль в теле. Маша надеялась, что ему будет очень, очень больно. В сердце внезапно кольнуло — словно остриё крючка зацепилось за живое, и между ними натянулась невидимая нить. Пистолет выпал из дрожащих рук. А потом леску дёрнули и Машу потянуло вперёд. — Мара, Мара... — Юман улыбнулся неожиданно мягко. Пальцы его двигались неторопливо, без усилий он притягивал её к себе. — Я тоже скучал. Но тебе не стоило сюда приходить. — Пошёл ты, — процедила она сквозь зубы. Маша попыталась ухватиться за ствол ближайшего дерева, но следующий толчок был такой силы, что ей почудилось — ещё немного, и сердце, разрывая грудную клетку, вырвется наружу. Боль пронзила до самых кончиков пальцев, и она закричала. Колени подогнулись, и она рухнула к его ногам, сгорбившись. Обхватила себя за плечи, стараясь удержать рвущийся наружу вой, и зарыдала. Лавина душевной боли обрушилась на неё, накрыла с головой. Она задыхалась. Господи боже, прекрати. Едкая горечь расползалась в груди, свинцовой тяжестью оседала в желудке и животе. Вместо крови по телу растекалась чистейшая тьма — ещё чуть-чуть и она разлетится на атомы. Прекрати это. Остановись. Сквозь затуманенный от слёз взгляд она увидела, как Юман подошёл к валуну и поднял пистолет. В его ладонь выпали три пули. Лес затих: тысячи глаз жадно наблюдали за разыгрывающимся представлением. Юман вернулся, присел рядом, и они встретились взглядами. Зрачок сливался с радужкой, как тень таяла во тьме. Боль отступила — мягкая волна облегчения прокатилась по телу, и Маша судорожно выдохнула. Опустив руки, ощутила ноющую боль там, где с силой сжимала плечи. Он разглядывал её лицо с любопытством, с почти юношеской заинтересованностью, словно впитывал на память. Двумя пальцами провёл по отросшей косе Маши, что теперь свисала на грудь. Напряжение, ещё державшееся в мышцах спины, отпустило. Маша одёрнула себя: соберись. Но тело жило своей жизнью: притяжение и опасность сплелись слишком туго. — Ты как черёмуха в цвету. Маша сжала челюсти, втянула воздух и уже хотела съязвить, но замерла. Он поднял одну пулю двумя пальцами и взглянул сквозь неё. — Мы это уже проходили, — продолжил Юман, а затем прищурился, вспоминая. — Это ведь... пятая попытка? Ты не можешь убить меня этим. Ни колом, ни серебром, ни молитвами, ни заговорами. Он сжал пули в кулаке. Из пальцев с шипением потянулся дым. Стон — долгий, надломленный — прокатился по воздуху, будто кто-то поджёг церковный хор. Маша вздрогнула. Пока Юман равнодушно стряхивал с ладоней пепел, и она рванула на него — если не пистолетом, то своими руками она убьёт его. Но в следующий миг схватила лишь воздух и рухнула, вновь больно ударившись коленями о ледяную землю. Маша резко обернулась. Юман стоял позади, одной ногой опираясь на расколотый пень. Он больше не улыбался. Его волосы рассыпались из хвоста, а за спиной начала сгущаться тьма. И в тот момент стало ясно: ей конец. — Маша, — она дёрнулась, когда он произнес её имя. — Лучше бы ты училась владеть силой. Такая глупая трата сил. Зачем? — Я просто хочу тебя убить, — прорычала она, бросилась впёред, почти схватила, но он исчез из захвата рук, появившись с правой стороны. Маша метнулась к нему, но он легко перехватил её за запястье — от его горячих пальцев кожа тут же согрелась — и притянул к себе. Прижал спиной к его груди да так крепко, что невозможно пошевелиться. — Мы это уже проходили, — произнёс он ей в ухо. — И ты сама решила простить меня. Она злилась. Господи, как же она злилась — но не могла не чувствовать, как он на неё действует. Опять его волшебство? Даже под пытками она бы не призналась, что все эти реакции — её собственные. Это он, он просто гасит её своей силой. От его голоса внутри что-то дрогнуло. Дыхание сбилось, тело напряглось. Но сильнее злости в голове боролись две мысли: пусть не отпускает или пусть умрёт. Лишь бы это всё наконец закончилось. За последний год она предприняла столько попыток найти его, и получилось лишь после того, как она овладела трансом. Но все заканчивались одинаково: стоило взять его след — он исчезал. А сейчас... сейчас она чувствовала спиной его бешено стучащее сердце. Кто он вообще? Дух? Нечисть? Тогда почему его тело такое живое, человеческое? — Отпусти меня, — прошептала Маша. Не отпускай меня. — Теперь ты — тухатмăш. Большая сила требует большого контроля и воли. А ты тратишь её, и на что? — Юман покачал головой и усмехнулся. Тьма поглотив лес, сомкнулась на них — они остались только вдвоём. — На то, чтобы выслеживать меня? Какая глупость. — Я не выбирала эту судьбу. Он резко развернул её к себе, и она упёрлась ладонями в его грудь. Сил бороться больше не было. Внимание рассеивалось, тело слабело, и Маша знала — скоро её выбьет из транса. Она видела, как тают пальцы, как исчезают предплечья. Юман держал её в кольце рук, не давая двинуться, и усмехнулся с горечью: — Как будто кто-то выбирает. — Я не хочу, — выдохнула она, но сама не знала — не хочет чего? Учиться? Сдаваться? Исчезать? — Ынде мом ыштем, ом пале, йогынвӱд мӧҥгеш ок кай, — сказал он тихо, затем отвернулся, и, неожиданно встряхнув головой, добавил: — Не трать время. Тебя ждёт большая судьба, Мара. Маша почти исчезла. — Придётся стать достойной, если уж хочешь убить меня, — сказал он с лукавой улыбкой, в этот миг больше походя на юношу, чем на многовекового духа. — А пока… тебе, кажется, звонят. Он ослабил хватку, провёл костяшкой пальцев по её скуле, потом коснулся косы и легко дёрнул. Маша распахнула глаза. Столик у кровати вибрировал от надрывающегося мобильного. Затёкшее тело отозвалось болью, когда она не с первой попытки ухватила телефон и нажала приём. — Степнова, я нашёл Матвея. Куда приваливать — к тебе или в офис? — Встретимся в офисе, — хрипло сказала она и нажала отбой. Господи боже, как же она облажалась.