CZ-83

      «Бах», — произносит Уинстон одними лишь губами, подняв руку с пистолетом и нацелившись в центр экрана пульта управления, сухо хмыкает, тут же роняет руку обратно и садится на мятое покрывало: о, лучше бы этому пистолету так и оставаться с невзведённым курком, — и хмурится, в очередной раз прокручивая в памяти окрик майора Саргаса. Солдафон вонючий. Зона боевых действий, значит.       — Ну, привет, малыш. Сработаемся?       — Мяу, — говорит безымянный рыжий кот, топчется по одеялу и, наверное, уже в двадцатый раз за три дня вынужденной стоянки приводит шерсть в порядок. У Уинстона нет возможности искупать его и причесать, но кот и сам, в общем-то, прекрасно справляется.       — И тебе привет, — отвечает Уинстон, а кот начинает тарахтеть громче полевой пахотной машины. — Нам ещё сутки здесь стоять. Ты подумай, хочешь всё-таки ехать со мной или нет.       — Мр-р-р-р.       — Ещё не поздно, слышишь? Тут тесно, шумно, мазутом воняет и мышей полевых нет. Только в складском вагоне… наверное. Уинстон рывком садится, — так резко, что фуражка наезжает козырьком на нос, в пояснице что-то щёлкает, а голова начинает кружиться, — сжимает рукоять пистолета, — оружие так славно лежит в руке, словно было собрано на заводе в Чешковице для Уинстона Смита лично, — и, встряхнув, в очередной раз проверяет магазин. Пистолет как пистолет, ничего особенного: армейский, с царапиной на рукояти, в обойме — восемь патронов из двенадцати, патрон — девять на восемнадцать, сто семьдесят два миллиметра, принят на вооружение в прошлом году. Интересно, где Луиза Манишек его взяла и в кого уже стреляла, размышляет Уинстон, когда, засунув пистолет за ремень и застегнув плотный чёрный китель на все пуговицы, идёт по вагону мимо её купе и, отодвинув дверь, заходит объявить о дополнительной задержке, — бегать во время стоянки было бы совсем уж несолидно, ещё набегается.       — Память отшибло, что ли? Я же говорю, нам ничего не нужно, — шёпотом бранится Агата Кужава и смотрит на него как на врага народа; на столе красуется почти оконченная банка с маринованными грибами, румяный Матуш сопит, устроив голову у няньки на коленях, и Агата чешет ему гребнем волосы.       — Нет-нет. Я просто сообщить, что…       — Опять? Лентяи! Чем там вы вообще занимаетесь, чехардой? Уинстон, сосчитав в голове до пяти, барабанит пальцами по двери.       — Моё дело вас уведомить. Мы опять на сутки встали.       — Я же говорю, чехардой вы заняты, а не работой! Луиза впервые за три дня дремлет, улёгшись поперек сиденья и поджав ноги; подол сбился, шерстяной вязаный чулок сполз, и видно, как у неё вздрагивает щиколотка. Что ж, неудивительно, что ты дрожишь. Насчёт партии дешёвых химических наркотиков в её багаже под кофтой и сменным бельём, так уж и быть, Уинстон помолчит… пока что. Если потребуется — отдать её полиции он всегда успеет, а пока пусть отсыпается. Кот трётся головой об берец ботинка и толкает Уинстона лбом. Опять из купе убежал, прохвост.       — Мр-р, — подаёт кот голос, когда Уинстон, неаккуратно-махом задвинув дверь купе и избегая въедливого взгляда госпожи Кужавы, подхватывает его на руки, как ребёнка: кот пахнет дешёвым кормом, мускусом и мочой, и Уинстон благодарит всех создателей мира за то, что тот хотя бы не линяет. Кот мурлычет так громко, словно хочет самым натуральным образом изобразить мурлыканьем стук колёс поезда.       — Какой же ты громкий, чёрт побери. Может, лучше тебя Петеру отдать? Ему тарахтение только в радость, — упрекает кота Уинстон, вернувшись к себе и снова усевшись на кровать, — теперь уже не с пистолетом в руке, а с тёплой тяжестью в объятиях. — Будешь бегать и сигаретами вонять. Нравится?       — Мв-в-р, — недовольно отвечает кот и цапает лапой с растопыренными когтями козырёк его фуражки.       — О-о, как заговорил. Сигаретами вонять тебе, значит, неохота?       — Мвр-р-р! Кот так увлечённо пытается содрать бляху с фуражки, что Уинстон сдаётся, отдирает кота от кителя, сажает рядом с подушкой и, щедрым жестом сняв головной убор двумя пальцами, накрывает им голову кота, — фуражка настолько велика, что прячет нового владельца наполовину. Уинстон почти смеётся, когда кот сбрасывает фуражку на пол, в знак примирения чешет его за ухом и беззвучно ругает себя бабой за сентиментальность. Всё-таки лучше будет отдать это рыжее горе кому-нибудь из работников станции, — они позаботятся о нём лучше, чем кондуктор. Впрочем… так уж и быть, пока что пусть живёт здесь: Уинстон Смит подумает об этом завтра.