Инквизитор

Уинстон прячет яблоки под одежду не менее тщательно, чем оно было спрятано прежде, — не хотелось бы подставить пассажирку: Роза Войцеховская тиха, неконфликтна, молится перед едой и сама чинит себе шляпу, зажимая в зубах шпильки, — и недрогнувшей рукой сгребает в рукав кителя потемневшую брошь с вензелем-вилкой V. Завтра утром он сбудет её на станции, и Джек будет сыт ещё несколько дней.       «Вор», — колет совесть одной из шпилек меж позвонков, — точь-в-точь туда, куда вонзалась игла инъекции. Заткнись, прошу тебя, заткнись. Проходя мимо запертой двери туалета, Уинстон ловит себя на мальчишеской шальной мысли подсмотреть. Уинстон наспех озирается: Роза всё ещё обсуждает романы Бронте в соседнем купе с Ядвигой Стельмах, даже здесь слышно, а рядом — никого, даже кот следом не увязался, и только грузный, вечно деловитый Тобиас с туго затянутым животом уходит в вагон-столовую, — и, привычно ссутулившись, заглядывает в щель меж защёлкой и дверью. Мишель. Ох, ну кто же ещё? Конечно, судьба с ним играет. Мишель Шиманская умывается над металлической раковиной, вытирает ладонью лицо, по-уличному неизящно сморкается в пальцы, что-то мычит под нос, — мелодичное, но определённо не балладу старого Сизета, — чешет волосы расчёской, укладывает их волосок к волоску, а затем, оправив пальцами, встряхивает так, чтобы те легли легче, как перья. Куда лучше было бы, кабы она мылась розовой водой для омовения рук, как это делают бесящиеся с жиру богачи, ловит себя на мысли Уинстон и смотрит ещё жаднее, как Мишель заново подкрашивает губы. Уинстон знает, что Ядвига Стельмах тоже любит краситься, — прямо в коридоре, глядясь в стекло, — но она немолода, с первыми седыми прядями в ровно обрезанной чёлке, и на Ядвигу Уинстон смотрит куда меньше. Жена, помнится, макияж наносила редко, но даже без него была хорошенькой: однажды она специально подвела карандашом веки, пока прихорашивалась к какому-то празднику, и один глаз получился раза в полтора чернее другого. Лямка платья Мишель сползает с её левого плеча; Уинстон перестаёт моргать и ощущает ком в горле, когда Мишель, вздохнув, возвращает её на положенное пошивом место, задев ногтем шнурок с медальоном. Сна, конечно, и так ожидать не приходится… но, пожалуй, при ближайшем акте самоудовлетворения в голове будет стоять отнюдь не блаженная, кажущаяся после инъекции абсолютно недостижимой жажда улечься, накрыться одеялом и зарыться головой в подушку. Интересно, знает ли Мишель, как часто на неё мужчины пялятся? Наверняка ведь знает, что пялятся: она не дура. О, лучше бы Уинстон сдал её суду за пение хульных песен, как пятьсот лет назад сделал бы любой инквизитор, и высадил на станции, вверив на поруки охране вместе с музыкальными пластинками и ношеной кофтой. Уинстон ведь порядочный мужчина, — хотя бы как мужчина! — он вдовец, у него была семья, господи, помоги мне хоть в этом остаться честным, — да, ни жены, ни сына больше нет, но всё же… вдруг этот скользкий тихоня Мартин Краузе, — в шляпе и пальто с поднятым воротником, севший без вещей, лишь с сигаретами и билетом в кармане, — не до конца лжёт? Уинстон Смит устал надеяться, он давным-давно не ребёнок и не собирается верить в сказки: все врут и хотят что-то получить взамен, и Мартин ничем не лучше Уинстона. Такой же дрянной, с таким же длинным липким языком. Лжец. — Сейча-ас, кто бы ты ни был, — певуче говорит Мишель, покрутившись перед треснувшим зеркалом ещё раз и уперев руки в бёдра, — освобожу я золотые хоромы, никуда не денусь. Хватит дверь подпирать. Уинстон зажимает себе рот, ругнувшись на ком в горле, — тот встаёт снова, ещё больше предыдущего, и начинает царапать ершом нёбо, — и чувствует приступ тошноты: какие же всё-таки у него кислые потные руки. Грязный, немытый, омерзительный мужлан. Тоже мне, нашёл развлечение, — подглядывать, как женщина, не подозревающая о слежке, умывается; однажды он ведь даже подсматривал, как Мишель спит, — полулёжа, опершись на подлокотник, уткнувшись головой в угол. Беззащитная. Мишель хитро щурится, несколько секунд глядя в сторону дверной защёлки: Уинстон знает, что она не видит его, но теперь ему кажется, что они пересеклись взглядом, — а затем отходит на полшага к маленькому окну, опирается спиной и издевательски-буднично задирает подол выше живота, раздвинув бёдра, пока ореол света пропитывает её волосы золотистым нимбом. Уинстон глухо вскрикивает от неожиданности, как будто ему дали пощёчину, зажимает рот ещё крепче и, отшатнувшись на несколько шагов к двери тамбура, — как можно тише, чтоб не выдать себя, пусть это теперь и бессмысленно, — шарит за спиной, ища на уровне чуть выше пояса щеколду. О, пропади ты пропадом, Шиманская, чёртова ведьма, пропади пропадом твои застёжки чулок на поясе, чулки и бельё! Мишель хохочет непристойно громко, как селянка на танцах, — совершенно не так, как Уинстону представлялась при звуках её привычного, хрипловато-игривого тона, — и этот смех не может запереть ни одна дверная защёлка.       — Эй, ты! Думай обо мне хорошенько, красавчик, когда один останешься!