Часть 18

Дождавшись, когда Ники уснёт, а это случилось почти сразу же после того, как они закончили, Микки встал и, надев трусы и джинсы, покинул гостевую спальню, где они находились. Привычно не включая нигде света и погасив его в гостиной, где его забыли включенным, брюнет прошёл на кухню и открыл нараспашку окно. Холодный ветер обнял его разогретое после жаркого секса тело, пытаясь пробраться внутрь, под кожу и заморозить всё там, покрыть изморозью. Но там, внутри, и так не было огня, который прохвост-ветер мог попытаться украсть – в клетке рёбер был лишь мерно бьющийся камень, зовущийся сердцем. Постояв так несколько минут, дождавшись, пока холодный ветер окончательно охладит тело, Микки достал сигарету и, на мгновение подсветив своё лицо огоньком зажигалки, закурил, глубоко затягиваясь горько-сладким дымом и выдыхая его в открытое окно. Времени было половина первого часа ночи – такая рань для Микки, который привык ложиться спать к рассвету, но сегодня традицию хотелось изменить. Во-первых, он действительно устал за этот насыщенный вечер, во-вторых, ему элементарно не хотелось делать ничего иного. Потому выбор был очевиден – докурить и пойти спать. Немного не докурив первую сигарету, парень бросил её в пепельницу дотлевать и взял новую. Покрутив её немного в пальцах, смотря в темноту ночи, вглядываясь в неё и слегка щурясь, Микки вставил сигарету в рот и вновь закурил. Выдохнув, он задержал дыхание, а затем максимально затянулся дымом, переполняя им свои лёгкие до распирания и давления несчастного раздувшегося органа на прутья рёбер. Даже странно, что от таких чрезмерно глубоких вдохов, которые так напоминали заигрывание со смертью, брюнет не испытывал боли. Задержав дым в своих лёгких на долгие и опасные пятнадцать секунд, за которые табачные токсины успели вгрызться в их ткани и проникнуть в кровь, Микки выдохнул сизое облако в окно, и его тотчас подхватил ветер, унося прочь и растворяя в холодном ночном воздухе. Цокнув языком, брюнет облизал губы, которые по-прежнему были горячими и яркими после множеств поцелуев, и сделал ещё одну глубокую затяжку, после чего отправил сигарету в пепельницу. Раздавив и её, и предыдущий окурок, который продолжал тлеть, незаметно отравляя воздух, Микки поставил окно на режим проветривания и покинул кухню. Посетив туалет и придя в ванную, которая была единственным местом в доме, где он всегда включал свет, когда находился там, брюнет привычно опёрся рукой на край раковины и сунул в рот зубную щётку. Для занятия гигиеническими процедурами не было совершенно никакого настроения, потому брюнет чистил зубы медленно, лениво, равнодушно наблюдая за своими движениями в отражении в зеркале. Покончив с этим делом, Микки прополоскал рот и, последний раз сплюнув в раковину, разогнулся, вновь задерживая свой взгляд на себе же, только из зазеркалья. Всё ещё хранящая оттенок загара кожа, украшенная чёрными росписями татуировок, худое, но спортивное тело, густые тёмные волосы, которые после всех вечерник «приключений» растрепались, но по-прежнему хранили следы укладки, губы – прямая линия, не выражающие ни радости, ни печали, и горько-шоколадные глаза, которые смотрели прицельно и проникающе. Постояв так минут пять, пристально смотря в глаза своему отражению, Микки, всё же, отпустил края умывальника и отошёл от зеркала, направляя к выходу из ванной комнаты. Открыв дверь, он обернулся, бросая взгляд в зеркало, в котором сейчас было так пусто, потому что в нём более никто не отражался, и выключил свет, покидая комнату. Вновь пройдя в другой конец квартиры и ничего не задев на своём пути, не сшибив, несмотря на практически кромешную темноту, парень открыл дверь в свою спальню, задерживаясь на пороге и окидывая комнату взглядом. В не зашторенное открытое окно врывался несильный холодный ветер, едва заметно колыша плотные тяжёлые шторы, и проникал свет полной луны, проливаясь на белый прямоугольник подоконника и аккуратно застеленную кровать. Эта ночь была настолько луной, а небо было таким чистым, лишенным облаков, что свет спутника земли и далёких звёзд, проникая в окна, освещал спальню брюнета не хуже, чем иная яркая лампа. Поджав губы, слегка изломив их в непонятной даже самому себе эмоции неприязни, Микки бесшумно закрыл дверь, не став запирать её, и направился к окну. Закрыв его, потому что в комнате и так уже было более чем прохладно, брюнет взялся за шторы, но помедлил, не став сразу же задёргивать их. Любовь к тьме это, конечно, хорошо, но в эту ночь серебряный лунный свет выглядел настолько прекрасно и волшебно, что было бы преступлением задёрнуть плотные шторы и лишить себя этого зрелища. Решив не рушить это рожденное природой произведение искусства, Микки расстелил постель и, сняв джинсы, лёг под одеяло. Полежав минуты две, даже не закрывая глаз в попытке уснуть, брюнет привстал, опираясь на локоть, и взял с тумбочки сигареты и зажигалку. Достав одну и бросив пачку прямо в постель рядом с собой, он обхватил её губами и, щёлкнув зажигалкой, подкурил. По комнате неспешно поползли дымные змейки и вытянутые круги, которые становились всё бледнее по мере отдаления от того, кто создал их. В идеальной тишине прекрасной чистой ночи не было слышно ни единого постороннего звука: гула машин, пьяных песен или приглушенных стенами разговоров соседей и их телевизора, лишь сигарета в пальцах брюнета тихо потрескивала, медленно истлевая, готовясь к предопределенной смерти. Докурив почти до фильтра, Микки раздавил окурок в пепельнице и немного отодвинул её, чтобы не воняла прямо под носом. Перевернувшись набок, спиной к окну, он укрылся по грудь и прикрыл глаза, смотря на серебряные лунные дорожки на свободной половине своей просторной постели. Минут пятнадцать брюнет лежал так, смотря на прекрасные разливы лунного света рядом с собой, моргая и закрывая глаза с каждым разом на всё более продолжительное время, пока не перестал открывать их вовсе. Под закрытыми веками воцарилась царственная темнота, немного окрашенная серым из-за яркого лунного света, заполняющего комнату, а через несколько минут брюнет заснул.