4

Дни пролетали один за другим, где всё внимание сосредоточено лишь на одном — успехе “NM group”. После открытия нового филиала в центре Сеула, акции корпорации рванули вверх с такой скоростью, что даже скептически настроенные аналитики не успевали корректировать свои прогнозы. А когда к этому добавилось громкое заявление о планах расширить сеть отелей на территорию Европы, медиа взорвались. Публикации с заголовками вроде «Японский гигант выходит на глобальный рынок» или «Новая азиатская волна в гостиничном бизнесе» стали повсеместны. Каждый день в здании холдинга кипела работа: звонки, встречи, презентации, финансовые срезы, логистика, акционеры — и Рики находился в самой её гуще. Он больше не был просто «внуком основателя». Он стал тем, чьё имя звучало на брифингах, о ком обсуждали инвесторы, кому с осторожной надеждой начали улыбаться даже те, кто вчера смотрел на него с высокомерием. «Брак по расчету», который недавно терзал мысли Рики, оказывали на него существенное давление. Харин была как красивая клетка: сверкающая, манящая, но всё равно — клетка. Однако сейчас, когда вокруг кипела работа, эта тема словно растворилась на фоне гораздо более громких задач. Он намеренно вычеркнул её из своей головы, отложив на потом, как ненужный документ на дне стола. Каждый его день начинался в 5:30 утра и заканчивался далеко за полночь. На сон оставалось три-четыре часа. Он больше не чувствовал усталость — только инерцию. Ту самую, что двигала его тело и разум вперёд, даже когда сил почти не оставалось. И именно в этот момент, когда он начал чувствовать под ногами почву впервые за долгое время, всё должно пойти под откос. Очередное утро в главном здании “NM Group” разворачивалось по уже привычному сценарию: кофейные автоматы гудели, сотрудники на ходу обсуждали показатели, эскалаторы беспрерывно гоняли потоки офисных работников. Рики, находился на заднем сиденье чёрной иномарки с тонированными стёклами. Кожаный салон пах дорогим табаком и слабым шлейфом его одеколона. В руках у него был планшет, забитый отчётами и презентациями: план очередного брифинга, прогноз по европейскому рынку, и письмо от аналитического отдела, в котором содержались тонкие, но очевидные намёки — его видят в будущем у руля компании. Он углубился в цифры, даже не замечая, как машина приближается к зданию головного офиса. Всё было ровно — до одного момента. — Господин Нишимура, — голос водителя, который до этого не издавал ни звука, раздался напряжённо и как будто неуверенно. Рики оторвался от планшета с явным раздражением. Медленно поднял взгляд — тяжёлый, тёмный, насквозь пронизывающий. Даже через зеркало заднего вида он ощущался, как прикосновение льда к коже. — Господин Хироши Нишимура хочет вас видеть, — произнёс водитель, почти шёпотом, будто опасался, что эти слова спровоцируют бурю. Рики напрягся. Его пальцы слегка сжались, бумаги, лежащие на коленях, немного смялись от силы его хватки. Взгляд сузился, лоб прорезала морщина. Хироши вызывает лично. Без предупреждения. Это случалось крайне редко. Обычно все встречи согласовывались через помощников, по расписанию, иногда даже за неделю. А здесь — «немедленно». Что-то было не так, или, что хуже, что-то начинало происходить по его воле. Машина остановилась у главного входа, и Рики молча вышел, громко хлопнув дверью. Его шаги, быстрые и отточенные, раздавались звонко, когда он направился к стеклянным дверям здания. Работники, уже стоящие в холле, при его появлении автоматически выпрямлялись, кто-то даже слегка поклонился. Он отвечал холодным кивком — никакой наигранности, одна лишь собранность. Проходя в лифт, Рики посмотрел на панель. Кнопка «25» — этаж, где находился личный кабинет Хироши — будто светилась особым напряжением. Он помедлил, затем нажал её. Кабина тронулась вверх, и всё вокруг будто стихло, замкнулось в тишину. Он никогда не вызывает так внезапно. Никогда. Эти мысли вращались в его голове, пока лифт медленно поднимался. Сердце билось чуть чаще, чем обычно, но он умело скрывал это за безупречной осанкой и напряжённой челюстью. На нужном этаже его встретила тишина. Ни секретаря, ни охраны. Дверь в кабинет Хироши была прикрыта — как всегда. Рики сделал вдох, сжал пальцы в кулак, выпрямился, а затем, собрав всю внутреннюю дисциплину, постучал и не дожидаясь ответа, вошёл. Кабинет Хироши был просторным, строгим, почти музейным. Тёмное дерево, стеклянные панели, минимализм, в котором каждая деталь имела значение. У окна, за массивным письменным столом, сидел сам Хироши. Он продолжал подписывать и разбирать документы, и его будто совершенно не волновало, кто только что вошел. — Доброе утро, дедушка, — Рики, согласно всем правилам, поклонился. Ровно на девяносто градусов, руки вдоль тела, взгляд в пол. Но в ответ — ничего, ни одного движения. Только долгий, пронизывающий взгляд поверх очков. Затем — он отложил ручку, небрежно, со стуком. — Сегодня объявят о вашей помолвке, — произнёс он хрипло, без прелюдий, как выстрел, — Завтра — заключение брака. Мир, в котором стоял Рики, дрогнул. Сердце ударилось о грудную клетку, пальцы на мгновение онемели. Он поднял глаза. — Но ведь новость должны были объявить только через три дня, — голос его звучал тихо, но ровно. В нем не было паники — лишь непонимание и тонкое, почти невидимое сопротивление, — Торопиться — совершенно неуместно. Наступила пауза — ледяная, опасная. Хироши не сразу отреагировал. Он замер, затем со стуком опустил ладонь на стол. Медленно, будто каждое движение давалось с усилием, поднялся. Его глаза вспыхнули чем-то почти первобытным. Старик, которому за семьдесят, вдруг показался Рики опаснее любого хищника. — Не смей, — произнёс он глухо, но каждое слово будто врезалось в воздух, — не смей оспаривать мое решение и разбрасываться советами. В кабинете повисла глухая тишина, тяжёлая, вязкая, как густой дым, наполняющий лёгкие перед удушьем. Рики остался стоять в нескольких метрах от стола, не двигаясь. На секунду ему показалось, что воздух в кабинете стал плотнее, тяжелее, будто сама атмосфера сопротивлялась даже попытке дышать. Пальцы всё ещё напряжённо сжимали край пиджака — единственный способ сохранить самообладание, не сдаваться дрожи, что прокатывалась где-то глубоко в груди. — Я не… оспариваю, — наконец произнёс он, каждое слово словно выдавливая из себя, — я просто считаю, что всему своё время. Три дня — не срок, но… — Ты считаешь? — резко перебивает Хироши. Его голос — стальной, как лезвие ножа, лишённый гнева, но наполненный безапелляционной властью, — Я не помню, чтобы давал тебе право считать на этой территории. Ты действительно считаешь, что добился чего-то сам? Старик медленно обходит стол, не отводя взгляда от внука. Его походка неспешна, но в каждом шаге — вес десятилетий власти, статуса, имени, что держало целую империю на плаву. Он останавливается вплотную, и Рики чувствует: Хироши не просто близко — он врос в него своим авторитетом, прижал к земле, как плита к телу упавшего. — Каждый инвестор, что сейчас распинается перед тобой в надежде на долю в будущем, — продолжал Хироши, — делает это потому, что знает, чьё имя ты носишь. Потому что я поставил тебя рядом с собой. Потому что я дал тебе сцену, на которой ты теперь пытаешься играть в независимость. Рики стиснул зубы. Он не дрожал, нет. Внешне — он оставался тем же безупречным Нишимурой: идеальная осанка, прямой взгляд, молчание вместо дерзости. Но внутри — всё горело. Грудь сжималась, сердце стучало в висках. Ощущение — как у хищника, запертого в стеклянной клетке, где нельзя ни вырваться, ни выть. — Я выполняю всё, что вы просили. Я веду сделки, я поднимаю активы. Акции корпорации — на пике, — говорит он, ровным голосом, стараясь вложить в него не обиду, а деловую отчётливость, — Я заслужил хотя бы… — Ты ничего не заслужил! — внезапно взрывается Хироши, ударяя ладонью по стеклянному столу так, что звон раскатывается по всему кабинету, а Рики невольно вздрагивает, — Всё, что ты имеешь, ты получил, потому что носишь мою фамилию! Ты — продукт моего выбора. Моя кровь — твой единственный актив. И снова — тишина. Звон в ушах Рики перекрывает даже собственное дыхание. Он чувствует, как горло сжимает гнев и унижение, как больно быть невидимым, даже тогда, когда ты стоишь в самом центре зала. — Помолвка будет завтра, потому что я так решил. И если ты попытаешься её саботировать — ты покинешь эту империю навсегда, — с отчётливой угрозой в голосе добавляет Хироши, после чего делает несколько шагов к креслу, снова поворачиваясь к нему спиной. — Я уже уладил всё с семьей Юн. Юн. Юн чертова Харин. Даже не удивительно — она, конечно, знала. Она наверняка знала. Рики медленно выпрямляется, проглатывая острие боли, что застряло в груди. Он молча кланяется снова, ниже, чем в начале встречи. Настолько низко, что сердце словно скручивает. — Сегодня вечером будет пресс-конференция. Ты поедешь туда, вместе с Юн Харин. Ты улыбнёшься, возьмёшь её за руку, и ты скажешь то, что я велю. — Я вас понял, господин председатель, — холодно, формально, будто они никогда не были связаны. Он выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь, и лишь тогда, уже в коридоре, позволяет себе вдохнуть по-настоящему. Противный металлический вкус на языке — то ли от ярости, то ли от собственного бессилия. Лифт скользит вниз бесшумно. В зеркале перед собой он видит усталое, но собранное лицо. Он не может проиграть. Не теперь, когда он на пороге. Не после того, как его признали инвесторы — а не дед. Рики с грохотом захлопнул дверцу автомобиля, который ещё не успел уехать, так что металл застонал, будто не выдерживая его ярости. Лицо, в котором ещё недавно читалась сдержанная сосредоточенность, теперь искажалось гневом, отчаянием и чем-то едва уловимым — внутренней ломкой. Пальцы дрожали, стиснутые в кулак. Он опустил голову, коротко вдохнул через нос и резко поднял глаза, в упор взглянув в зеркало заднего вида. Их взгляды с водителем встретились, и в этом молчаливом отражении читался приказ. — В офис Юн, — глухо и напряжённо бросил он, не отводя взгляда, — немедленно. Водитель едва заметно кивнул и тут же вжал ногу в педаль газа. Автомобиль срывается с места, будто в погоне за его несбывшимися ожиданиями. Колеса визжат по асфальту, обгоняя остальные машины, как будто скорость могла успокоить бурю внутри него. Но никакой ветер встречного потока не мог остудить пламя, что вспыхнуло внутри. Рики смотрел в окно, но взгляд был пустым — мысли метались. Он знал, она была в курсе.Конечно знала. Её молчание сейчас уже не казалось безобидным. Он будто собирал в голове все моменты, где она могла сказать хоть что-то, но каждый из них казался тщательно отрепетированным утаиванием правды. Она — искусный игрок. Машина резко тормозит у входа в здание «Yoon Industries», и Рики, едва дождался полной остановки, вылетает наружу. Снова те же движения, но в этот раз — отточенные злостью. Его длинные ноги буквально высекают искры из пола. Он не бежит — он проносится, как вихрь, оставляя после себя недоумение и молчание. Сотрудники инстинктивно склоняют головы, но сегодня в его взгляде нет привычного холода. Он стал вулканом. И каждый шаг — это раскат грома, предупреждение перед грядущей бурей. Он достигает нужного этажа.  PR-отдел. Сердце стучит так сильно, что кажется, слышит даже охранник внизу. Как только он врывается в офис, пространство вокруг будто замирает. Все разговоры обрываются, пальцы застывают над клавиатурами, даже копировальный аппарат замолкает, как будто и он испугался. Сотрудники, поняв лишь по одному взгляду парня, что нужно уйти, резко пропали из помещения. Там — Харин. Стоит у окна, повёрнутая к нему спиной. Телефон в руках, поза расслабленная. Вся — идеальный образ. Прямая осанка, дорогой костюм, пучок — аккуратный, деловой, даже слишком правильный. Образ женщины, которая контролирует всё. Именно этот образ больше всего бесил Рики сейчас. — Ты знала, — он произносит это ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии чувствуется натянутая струна, готовая лопнуть. Пальцы девушки замирают над экраном. Она неторопливо оборачивается — ни страха, ни удивления. Только лёгкое движение бровей и усталая, почти снисходительная улыбка. — О чём ты? — голос её тягуч, с мягкой усмешкой, будто она заранее знала, что он придёт. У парня дернулся уголок губ — не в улыбке, а от злости, будто он хотел выругаться, но сдерживал себя. Всё внутри кипело. — Ах, ты о помолвке? — произносит Харин, как будто это разговор о погоде, — Ну конечно, я знала. — Ты знала, что дата сдвинута. Что Хироши устроит сюрприз, который ударит по мне. — голос стал тише, почти хриплым, — И ты позволила этому случиться. — Ты говоришь так, будто я держу его на поводке, — Харин делает шаг к нему, — Я лишь не стала спорить. Потому что я — не ты. Я не бегаю за признанием, я его зарабатываю. Он сжал кулаки, словно пытаясь удержать себя от более резкого выпада. — Ты довольна собой? — тихо спросил он. — Довольна тем, как загоняешь меня в угол? — А ты доволен тем, что каждый твой шаг всё ещё должен быть утверждён твоим дедом? — в её голосе ни капли жалости, — Ты хочешь свободы, но боишься сделать первый выбор сам. Ты думаешь, ты заложник? Нет, Рики. Ты просто трус. В этих словах было всё: укол, вызов и безжалостная правда. И оттого они били сильнее, чем крик. Между ними повисла густая, вязкая тишина, как перед штормом. В ней дышалось тяжело. Лишь их взгляды, переплетённые в противостоянии, говорили больше, чем любые слова. — Ты думаешь, что сможешь играть со мной? — прошептал он, но в голосе сквозила ярость, как заточенный клинок.  Она подошла ближе. Настолько близко, что между ними не осталось воздуха. — Нет, — сказала Харин почти шёпотом, — Я знаю, что смогу сделать так, чтобы ты сам захотел играть по моим правилам. Я сделаю так, что бы ты потерял абсолютно всё. Рики смотрел ей в глаза. Больше ни одной фразы, ни одного звука. Только безмолвное столкновение двух огненных стихий. Её губы почти коснулись его щеки, и она прошептала: — До встречи на пресс-конференции, жених. Харин уже развернулась, её каблуки тихо щёлкнули по полу. Но она не успела сделать и трёх шагов, как Рики резко схватил её за запястье. Она замерла, от неожиданности глаза округлились. Он поднял её руку, будто намереваясь что-то продемонстрировать, но всё это перемешалось со злобой. — Ты играешь с огнём, Харин, — шепчет он, наклонившись ближе, так что их лица почти соприкасаются, — и я гарантирую: ожоги от него ты никогда не вылечишь. Он смотрел ей не в глаза, а в душу, в которой на долю секунды мелькнул страх — не физический, а куда глубже. Как будто в этих словах он показал ей ту часть себя, которую она никогда не видела. И это действительно было так. Она никогда не видела его таким. Он резко отпустил её руку, словно отпуская последнюю ниточку самоконтроля, и вышел, без оглядки. С тяжёлой поступью и звуком захлопнувшейся двери, оставив Харин одну — в шоке, замешательстве и едва заметной дрожи.