6

Перед глазами всё расплывалось. Линии смешивались, формы теряли очертания, как будто кто-то испачкал объектив камеры, оставив на нём размазанные отпечатки тоски. Музыка в баре гремела — тяжелый бас бил в грудную клетку, словно пытался заменить сердце, которое давно отказалось нормально биться. Харин сидела на высоком барном стуле, ноги аккуратно скрещены, тело чуть наклонено вперёд, как будто её тянуло к стойке, к бутылкам, к забвению. Она не помнила, какой это по счёту бокал. Вино сменилось виски ещё на втором — остальное стало бессчётным чередованием “ещё один” и “ещё немного”. Алкоголь жёг горло, глушил мысли, стирал реальность, и при этом — отчаянно не справлялся. Потому что грусть внутри не отпускала. Это была маленькая передышка. Пауза, которую она выцарапала из рук судьбы. Но от этого легче не становилось. Она не двигалась — не хотела, не могла. Сидела, как мраморная статуя, в этом хаосе движений, танцев, разговоров, как будто выпала из другого мира. Только взгляд, мутный и немного стеклянный, скользил по залу. Люди смеялись, кричали, пили, танцевали до изнеможения, сбивались в пары, в группы, а потом снова распадались. Бар был живым организмом, пульсирующим и беспечным. И в этом — вся боль. Она смотрела на них, как на недосягаемое. Там, среди этих тел и голосов, была свобода, лёгкость, жизнь. Всё то, чего не было у неё. Она могла бы отдать всё — имя, статус, деньги, роскошные костюмы и бриллианты — за одну ночь настоящей свободы. Чтобы смеяться без оглядки, танцевать, пока не откажут ноги, напиться так, чтобы не помнить, кто ты, с кем ты, и почему тебе нельзя. Но она — Юн Харин — лицо семейной империи. Девушка, которая не имеет права на слабость, которая не имеет права на ошибку. Ни на эмоции, ни на срыв, ни на себя. Среди этого внутреннего шума время от времени всплывала чертова свадьба. Та самая, которую ей пришлось бы пережить уже через несколько дней, если бы не её хитрое вмешательство. Харин удалось уговорить деда отложить церемонию, пусть и ненадолго. Она воспользовалась старым методом — немного шарма, немного давления на “важность внешних партнёров”, добавила немного легенды про потенциального инвестора, и вот — дата сдвинута. Кажется, дед даже не стал задавать лишних вопросов. Или не захотел. Тишина бара была обманчивой. В нем, как в коконе, затаилась опасность. Харин сидела, опустив плечи, позволив себе раствориться в этой непривычной для неё усталости. Все в ней — и дрожь в пальцах, и тяжесть в голове, и напряжение в спине — выдавало девушку, которая впервые за долгое время позволила себе почувствовать, что она не в броне. Алкоголь мягко стелился по венам, слегка мутил сознание, и она на миг позволила себе потеряться в собственных мыслях, будто лед в бокале с виски — безмолвно, почти незаметно. Но внезапное, слишком уверенное прикосновение к талии выбивает её из этого состояния, как удар током. Её тело резко вздрагивает, а сердце сдавливает страх. Она оборачивается — и встречает взгляд, который хорошо знает. — Не ожидал увидеть тебя в таком виде, тем более в отеле Нишимуры… — голос звучит слишком близко. Он тянется медленно, словно капля масла на горячем ноже — противный, липкий, неприятный. Ли Хынсу. Имя, что Харин не выговаривала вслух уже давно. Тот, с кем когда-то глупо связалась. Тот, кто оставил не только раны на её доверии, но и холодное презрение, глубоко вбитое в её грудную клетку. Сын одного из ключевых акционеров — как всегда, слишком самоуверенный, чересчур наглый и опасно очаровательный. Когда-то она не заметила, как оказалась в его власти. Сейчас же — только отвращение. — Что ты здесь делаешь? — её голос звучит спокойно, но за этой поверхностью таится настороженность. — Заскочил отдохнуть, — отвечает он с небрежной усмешкой, будто это его территория, и прежде чем она успевает отстраниться, он резко хватает её за талию и разворачивает к себе. Её тело моментально реагирует: она вскакивает, отшатнувшись, но его хватка крепка. Харин инстинктивно пытается вырваться, руки сжимаются на его запястьях, ногти впиваются в кожу. — Проваливай, — шипит она, с яростью в голосе, — Я знать тебя не хочу. — Что же ты, не кричи так, — его губы растягиваются в мерзкую ухмылку. Он приближается, его лицо опасно близко, — Неужели ты забыла, как хорошо нам было вместе? Может, повторим? Слова отдают гнилью. Он начинает давить на неё — физически и морально. Харин теряет равновесие, шаг за шагом отступая, пока он наступает, как охотник. Она снова пытается выбраться, но её движения становятся хаотичными, паникующими. Всё, что она может — сопротивляться и не дать себе дрогнуть. Вдруг — рывок. Чужие сильные руки отталкивают Хынсу. Девушка с трудом ловит равновесие, сердце бешено колотится, грудь тяжело вздымается. — Ты не расслышал? — голос холодный, сдержанный, но в нём есть что-то опасное. Этот тон мог принадлежать лишь одному человеку — Рики. Он стоит перед ней — плечом вперёд, защищая, будто инстинкт сработал быстрее разума. Резкий, решительный, он смотрит на Хынсу так, будто тот — уже покойник. — Она же сказала, что не хочет тебя видеть, — продолжает он, не повышая голоса, но в каждом слове — сталь. — Ого, — растягивает Ли с наигранным удивлением, в попытке спровоцировать парня, — Может быть, тогда тебе стоит лучше следить за своей возлюбленной? Или она оказалась в такой ситуации, потому что тебе абсолютно похуй на неё? Это срабатывает. Рики делает шаг вперёд, и глаза его вспыхивают. Но сейчас он не похож на безразличного, хладнокровного парня. Это уже что-то другое — гнев, настоящий и ничем не прикрытый. Руки сжимаются в кулаки. Всё его тело словно напряжено до предела. — Шавкам вроде тебя, что гонятся лишь за признанием старейшин, — шипит Хынсу, и его взгляд становится чернильно-чёрным, — не стоит лишний раз геройствовать. Эти слова врезаются в сознание Рики, как лезвие. Он поднимает руку, готовый ударить — без раздумий, без пощады. Но тут, тонкая, почти невесомая рука касается его запястья, останавливая. — Перестань, — голос Харин звучит глухо, почти тихо. Она даже не смотрит ему в глаза — не может, — Не нужно… Рики медленно оборачивается. Его лицо не гневное, а сбитое с толку. Волнение проступает на его чертах, как будто только что он осознал, как далеко мог зайти. Он вдруг ясно видит перед собой не просто Харин — не упрямую партнёршу по фарсу, а девушку, которую он хочет защитить. — Ну-ну, послушай свою женушку, — с язвительным смешком произносит Хынсу, и, повернувшись, уходит, — встретимся позже, без лишних глаз. Он уходит нарочито медленно, выставляя себя победителем, но Рики не двигается. Он понимает игру. Хынсу хотел, чтобы он ударил, чтобы сорвался. Чтобы выставил себя в глазах элиты как импульсивного, грязного, и он чуть не поддался. Харин всё ещё держится за него, её рука цепляется за его пиджак, как будто только это удерживает её от падения. Он чувствует, как она дрожит, и переводит взгляд на неё. Никогда прежде он не видел её такой: голая боль и отвращение на раскрасневшем лице, стеклянные глаза, дыхание сбитое. Её тело кажется легче, будто готово упасть. Взгляд опущен — ей, не объяснимо для кого либо, стыдно. И это разрушает всю его картинку об идеальной, стойкой Харин, которую ничем не возьмёшь. Вздохнув, молча он расстёгивает пиджак. Снимает его и почти закутывает девушку, как пледом. Ткань ложится на её плечи, закрывает грудь, скрывает обнажённую уязвимость. — Прикройся, — голос его звучит твёрдо, но в нём нет холода, только решимость, — Пойдём. Он берёт её за руку, не спрашивает, не предлагает. Просто ведёт. Харин не сопротивляется. Она даже не успевает осознать, что происходит. Всё слишком быстро. Он вырывает её из этого вечера, как из пожара. И пока они идут через холл, он держит её руку крепко, по-настоящему, как человек, который готов встать на её сторону в любой нужный момент. Машина почти неслышно скользила по гладкому асфальту, отбрасывая длинные тени в тусклом свете ночного Сеула. Свет фонарей проскальзывал сквозь лобовое стекло, делая салон автомобиля местом иллюзий — нереальным, оторванным от реальности. Внутри — глухая, вязкая тишина. Ни одного слова, ни одного взгляда. Только мерное шуршание шин, гул мотора и два дыхания: тяжёлое — Рики, едва слышное — Харин. Он сидел за рулём, с виду спокойный, почти безмятежный. Но кто знал бы, что внутри его будто разрывает натянутая струна? Его челюсть была напряжена, пальцы на руле сжимались и разжимались в такт мыслям, что вертелись в голове. Он пытался выглядеть хладнокровным, сохранять привычную маску, но что-то в нём ломалось раз за разом. Рядом сидела Харин. Тихая, непроницаемая. Она даже не смотрела в его сторону, будто он был пустым местом. Её взгляд был устремлён в окно, туда, где за стеклом проносился город — такой же холодный и равнодушный, как всё, что она ощущала сейчас. Она не плакала, не ругалась. Но внутри всё в ней горело, как тлеющий уголь — без дыма, без огня, но с жаром, который сжигал изнутри. С того самого момента, как он вытащил её из того ада, они не произнесли ни слова. Не потому что им нечего было сказать. А потому что — что бы они ни сказали, всё это уже было неправильно. Не про них, не для них. Рики краем глаза наблюдал за ней, подсознательно стараясь, чтобы она не заметила. Это были короткие, украдкой взгляды, полные скрытого беспокойства. Он не знал, что именно его задело сильнее: то, что её прикасались грязные руки прошлого или то, как сломленной она ему показалась. То, что он впервые увидел в ней не холодную, надменную Харин, а живую, раненую девушку. Он не знал, почему внутри всё сжалось, когда он увидел, как Хынсу обхватывает её. Он не понимал, почему его первым желанием было — защитить. Он мог бы легко убедить себя, что действовал во имя репутации, во имя своей семьи. Но где-то посреди холла отеля это перестало быть правдой. Он знал, кем был Хынсу, и знал, что именно Харин пережила рядом с ним. Она была для того ублюдка удобным мостом — к деньгам, влиянию, нужным связям. Он пользовался её доверием, её положением, её любовью, как будто она была красивым аксессуаром к его амбициям. А когда насытился — предал. Грубо, цинично, изменив, и даже не с одной, смеялся за её спиной. Слил их расставание в прессу, выставив всё так, будто это было её решение. Просто “остыли”. Одним словом вытер ноги о её чувство собственного достоинства. Харин пережила всё это, держа голову высоко. Никто не видел, как она плакала. Никто не слышал, как она задыхалась ночами. Но Рики видел. Не напрямую, нет — но он всегда был рядом, в тени. Он знал, даже если притворялся, что ему плевать. И вот сейчас — спустя столько времени — всё это вырвалось наружу. И в том, как она сидела сейчас — беззащитная, выжженная, с глазами, которые были наполнены недоверием — было что-то, что не давало ему покоя. И тогда она нарушила тишину. — Зачем ты приехал? — её голос был тихим, но он разрезал воздух, как лезвие. В нем не было эмоций, только пустота. Как будто она спрашивала не из интереса, а потому что просто не могла не спросить. Рики выдохнул, чуть сильнее надавил на педаль газа. Машина послушно ускорилась, как будто хотела убежать от этого разговора вместе с ним. — Мне подсказали, что ты не в лучшем состоянии, — начал он, глядя только на дорогу, — Я не мог позволить, чтобы ты разрушила нашу репутацию. Фраза вышла холодной, почти бездушной. Как будто из учебника по поведению для высокопоставленных лиц. Он говорил правду — отчасти. Ему действительно было важно, как её поведение может отразиться на общем имидже. Но сам себе он уже не верил. Потому что всё изменилось, как только он увидел, как тот подонок тянется к ней. Харин усмехнулась. Эта усмешка не имела ничего общего с радостью. — Если бы ты не подстроил весь этот ужин, — её голос всё крепче, полон злости, — возможно, ничего бы и не случилось. Он ничего ответил, потому что знал — она права. Он действительно решил поиграть с ней. Действительно написал то чёртово сообщение, зная, что она отменит ради этого важную встречу. Знал, что Джонхван будет рядом и примет его слова за нечто серьёзное. Знал и всё равно сделал. Он хотел заставить её прогнуться, хотел уязвить. Хотел, чтобы она поняла, кто в их игре главный. Но он не хотел, чтобы она пострадала. Он не рассчитывал, что в эту ночь вернётся её прошлое. Он не думал, что увидит в её глазах страх. Рики тяжело выдохнул. Остановил взгляд на линии дороги впереди, как будто она могла подсказать ему ответ. Но слов не находилось. Потому что сейчас он впервые не знал, что чувствует. Не знал, кого ненавидит сильнее: её, за то, что она снова стала слабой или себя, за то, что ему вдруг захотелось быть тем, кто сделает её сильной вновь. Машина медленно подъехала к кованым воротам большого особняка. Свет фар осветил строгие геометрии фасада, высокий глянец окон, через которые не было видно ничего — как и в душе той, что жила за этими стенами. Дом Харин был словно музей: идеально выверенный, роскошный, без единого намёка на жизнь. Ни фотографий в рамках, ни беспорядка, ни следов присутствия другого человека. Только она — одна, как всегда. Как только машина остановилась, Рики, даже не выключив двигатель, быстро открыл дверь, обогнул автомобиль и подбежал к пассажирской стороне. Он распахнул дверь и, не раздумывая, подал руку Харин. Его движения были резкими, почти автоматическими — будто он действовал на рефлексах, не допуская сомнений. Просто взять её за руку и помочь выйти. Просто довести до двери. Но не тут-то было. Харин резко отдёргивает руку, едва её пальцы коснулись его. — Не нужно играть в заботу, — слова её звучали остро, как осколки льда, брошенные в лицо. Рики замирает. Внутри всё сразу сжимается — не от боли, нет. От того, как быстро она снова превратилась в ту самую Харин, что была ему знакома с первого дня: отстранённая, колючая, гордая. Никаких следов растерянной, почти сломленной девушки, которую он держал за руку всего час назад. Он даже не пытался остановить её. Харин разворачивается и уверенно идёт к воротам. Её шаги точные, быстрые. Её тело будто вновь собрано из стали, как раньше. Когда она проходит между створками, автоматические замки с глухим щелчком закрываются за ней, словно ставя между ними жирную точку. Или паузу. Кто знает. Рики остаётся стоять, просто смотрит ей в след. Он не зовет, не идет следом. Не потому что не хочет. А потому что не знает, имеет ли право. Он молча поворачивается, садится за руль и нажимает на газ. Машина плавно отъезжает от дома, исчезая в темноте, как будто и не было ничего. Ночь обволакивает город — глухая, липкая, тревожная. Рики мчится по улицам, как бездумный беглец. Он не замечает ни сигналов, ни машин, ни прохожих. Он просто едет, сквозь тьму, сквозь собственные мысли, которые стали громче всех шумов вокруг. В висках стучит от злости, от бессилия, от непонимания. Зачем он вообще туда поехал? Зачем влез? Зачем сорвался? Он сам всё усложнил. Сам разозлил её. Сам бросил эту наживку, которую она проглотила. Но когда всё вышло из-под контроля, он вдруг почувствовал. Именно это сводило его с ума. Он добирается до своего дома далеко за полночь. У входа — дежурный персонал. Кто-то бросается открывать дверь машины, кто-то склоняется в формальном поклоне. Но Рики не замечает ни одного лица. Не здоровается, не благодарит. Просто проходит мимо, будто все они — мебель. Дома тепло, чисто, идеально. Но в этом комфорте нет ни капли уюта. Он как роскошная клетка: ты можешь владеть ею, но никогда не будешь чувствовать себя в ней свободным. Рики переступает порог дома и, не задумываясь, скидывает пальто прямо на пол в прихожей. Оно падает мягко, почти беззвучно, но в этом движении — вся его усталость. Ни желания вешать его, ни сил поднимать. Всё внутри будто выжато до последней капли. Не глядя по сторонам, он медленно проходит по полутёмному коридору, мимо притихших комнат, в которых давно никто не ждёт его. Пол под ногами слегка поскрипывает, но он не обращает внимания — будто идёт на автопилоте. Он направляется в самый конец дома, туда, где расположена его спальня — единственное место, где он хоть немного чувствует себя собой. Там, за тяжёлой дверью, которую он открывает без лишних движений, его ждёт тишина. Слабый, приглушённый свет от ламп мягко рассеивается по просторной спальне, отбрасывая тёплые блики на стены из тёмного дерева. Свет почти не трогает потолок, где тонкой паутиной тянется лепнина, и лишь едва касается краёв массивной кровати с высокими бордюрными стойками и тяжелыми бархатными портьерами, задвинутыми по бокам. Рики тяжело открывает дверь, не включая верхний свет, будто желая избежать лишней резкости. Он медленно доходит до края кровати, будто каждый шаг требует усилий. Галстук небрежно ослаблен, пиджак, который Харин скинула сразу же, как села в машину, так и остался лежать там, но остальное осталось на нём — как броня, которую он уже не в силах снять. И вот, без лишних движений, без намерений привести себя в порядок, он просто падает всем телом на широкую постель с идеально застелённым бельём, где подушки еще холодны, а простыня хрустит от свежести.  Он просто лежит, как будто перестал быть кем-то — ни наследником, ни стратегом, ни даже мужчиной. Просто телом, просто человеком, который больше не может нести собственную тяжесть. Руки закрывают лицо, глаза сжимаются, брови сводятся. Губы шепчут почти беззвучно: — Что же со мной, блять, происходит?… — он говорит это в пустоту, будто надеясь услышать ответ. Потому что он не должен был переживать за неё, не должен был хватать её за руку. Не должен был ревновать, когда Хынсу притянул её к себе. Не должен был чувствовать, как сердце пропустило удар, когда он увидел её такой. Он ненавидел её, честно. До глубины души, от всего сердца. Ненавидел за то, что она всегда ставила себя выше. За язвительность, дерзость. Но именно её образ вызывал в нём странную тревогу. И он начинал понимать, с болезненной чёткостью, что ненависть — это просто обратная сторона нужды. Он ненавидил её столько же, сколько нуждался в ней. Она была единственным человеком, который мог поставить ему противовес, застать врасплох, и это его чертовски цепляло. Это было неправильно. Всё это — он не должен был чувствовать ничего. Но не чувствовать — было уже невозможно. И это было страшнее всего.