8

Ночь была долгой. Слишком долгой. Харин, лежа на безупречно заправленной кровати, смотрела в потолок, как будто тот мог предложить ей ответы. Но вместо этого — лишь безмолвие, плотное и вязкое. Мысли, словно разъярённые волны, не давали ей покоя. Они накатывали одна за другой, сбивчивые, острые, беспощадные. Мысли о дедушке — о его наследии, которое теперь легло на её плечи, тяжёлое, как свинец. Мысли о бизнесе — огромном, требующем каждую каплю её внимания, хрупком, несмотря на масштаб, и в то же время безжалостном, как машина, которую теперь нужно было вести вперёд без права на ошибку. И, конечно же, Рики. Холодный, неуловимый, непроницаемый. Его лицо всплывало снова и снова — его голос, его взгляд, его молчание. Особенно — молчание. Все эти образы сплелись воедино, образовав клубок, который тянул Харин вниз, словно в зыбкое, вязкое болото. Она ворочалась с боку на бок, перекидывала подушку, сжимала пальцы, заставляла себя думать о чём угодно, только не о нём. Не получалось. Периодически она смотрела на часы — стрелки словно издевались над ней, двигаясь слишком медленно. Осматривала комнату — свою «гостевую спальню», как её назвали. Просторная, идеально чистая, словно вымытая до скрипа, но без малейшего намёка на индивидуальность. Холодные оттенки, пустые стены, прямоугольная мебель — всё было будто из журнала. Красиво, но не живо. Без запаха, без памяти, без следов жизни. Комната, в которую обычно поселяют на одну ночь — максимум две. И Харин не могла не задаваться вопросом: а сколько ей суждено провести здесь? Стресс давил на грудь, не давая дышать. Горло пересохло. Она резко села, будто сбрасывая с себя невидимое покрывало, и, не включая света, спустила ноги на холодный пол. Быстро натянула халат, поправила волосы и беззвучно вышла из комнаты. Дом, несмотря на размер, был странно тих. Только слабое шуршание ткани её одежды и глухие шаги босых ног по мраморному полу нарушали звенящую тишину. Лестница казалась бесконечной, каждый шаг отдавался эхом в её голове — словно удар в колокол, тревожный и глубокий. Темнота дома будто давила на неё — непривычная, чужая, без уюта, как сама ситуация, в которой она оказалась. Она добралась до кухни, погружённой во мрак. Ни одного огонька — только холодный серебристый свет луны, пробивающийся сквозь панорамные окна, окрашивал поверхность в призрачные тени. Мебель отбрасывала удлинённые силуэты, и всё пространство казалось нереальным. Харин подошла к гарнитуру, почти вслепую нащупала первый попавшийся стакан. Стекло приятно холодило пальцы. Кран зашипел, выпуская ледяную воду, и звук казался в этой тишине слишком громким. Она поднесла стакан к губам и сделала несколько быстрых глотков. Холодная жидкость будто пробежала по внутренностям, остудив раскалённые нервы. Она слабо стукнула стакан о столешницу, не заботясь о звуке, и, развернувшись спиной, облокотилась о край, устало откинув голову назад. Из груди вырвался тяжёлый, вымученный вздох. Мир на мгновение застыл. И в эту хрупкую паузу, наполненную звоном воздуха и внутренним шумом мыслей — Харин почувствовала чьё-то присутствие. Она медленно распрямилась, и в следующий момент её тело напряглось до предела. За пластиковой стеклянной дверью, ведущей на террасу, в том самом месте, где утром разыгралась их странная сцена с Рики, стоял он. Его силуэт был почти неразличим — высокий, неподвижный, обрисованный лишь серебряными бликами лунного света. Темнота прятала его черты, но Харин знала.  Она узнала бы этот силуэт из тысячи. Даже во тьме, даже с закрытыми глазами. Рики вернулся позже, чем собирался, но это больше не имело значения. Он стоял один, посреди террасы, окутанного мягким светом от далёкого уличного фонаря. Его тело было напряжено, плечи чуть вздрагивали от попыток выровнять дыхание, а в груди пульсировали несказанные мысли, которые он уже не пытался упорядочить. Всё было слишком громким внутри, чтобы снаружи оставалось место для звуков. Он закрыл глаза, втянул в лёгкие затхлый ночной воздух, и попытался почувствовать что-то, кроме собственной усталости. Он стоял, как будто на грани — не той, за которой пропасть, а той, где ещё можно отступить назад. Где разум ещё может перебороть чувства. Но звук — тихий, почти мимолётный, скрип двери позади — разрушил всё его шаткое спокойствие. Рики не дёрнулся, только медленно повернул голову. Он не хотел смотреть. Не хотел видеть, кто именно решил нарушить его тишину, потому что не хотел, что это будет она. И это действительно была она. Харин, стоящая в дверном проёме — домашняя, уязвимая, уставшая. Не собранная, как обычно, а будто рассыпавшаяся в руках самой себя. Она стояла, чуть опираясь плечом о дверной косяк, словно не была уверена, что имеет право войти дальше. Но при этом не отворачивалась — наоборот, её взгляд был прямым, цепким, пронизывающим, как будто ей нужно было что-то сказать. Рики напрягся. Весь его вид, язык тела, каждая черта лица говорили, что он готов к защите, к очередной холодной перепалке, к привычной язвительности, которую они оба так искусно оттачивали. Но сейчас всё было иначе. Она не нападала, не пряталась. Просто смотрела — на него — настоящего. Без прикрас, с распахнутой на пару пуговиц рубашкой, с усталым взглядом, с сигаретой в пальцах, от которой тянулась узкая струйка сизого дыма, растворяющаяся в тишине. Её глаза — те самые, что обычно блистали ледяной отстранённостью — сейчас были до жути тяжёлыми. Они не сияли, не сверкали — просто были полны какой-то странной глубины. Такой, от которой не отвести взгляд. Такой, в которой можно было утонуть. Пряди её тёмных, как чернила, волос спадали на лицо, делая черты ещё мягче, ещё настоящей. Человек, уставший от своего собственного мира, не более, и Рики чувствовал, как его собственная оборона трещит по швам. Он видел всё — её дрожащие пальцы, усталую линию губ, легкую вялость движений. Она была красива в этой своей растрёпанности, в этой уязвимости. Не той, которую можно высмеять или использовать, а той, что трогает слишком глубоко. Её взгляд скользнул вниз, к его руке, к сигарете, от которой осыпался тлеющий пепел. И этот осыпающийся табак был чем- то метафоричным — как их разговоры, как их чувства, как они сами. Тлеющие, сгорающие, исчезающие. Рики автоматически сменил выражение лица — вместо откровенного взгляда появилась знакомая маска безразличия. Он вздохнул и сказал коротко, почти с отвращением: — Возвращайся в комнату, — сказал это резко, с ноткой холода, как будто хотел поставить границу. Но Харин, кажется, не собиралась уходить. Она молча пошла вперёд, без слов, без упрёков. Просто подошла ближе, остановилась на шаг от него. И сделала то, чего он никак не ожидал — мягким, медленным движением взяла у него из руки сигарету, как будто у неё было на это право. И он не сопротивлялся — просто смотрел. Харин поднесла сигарету к губам, вдыхая глубоко, и её лицо на мгновение исказилось — резкий дым резанул горло, прокатился по телу тяжёлой волной воспоминаний. Она не курила давно. Забыла вкус, забыла ритуал. Когда-то начинала из глупости, из юношеского стремления быть взрослой, независимой. А потом реальность оказалась настолько давящей, что времени не было даже на вредные привычки. Но сейчас это было необходимо. Рики наблюдал. За каждым движением, каждым жестом. И чем дольше он смотрел, тем больше понимал, что сейчас она — в настоящем моменте, в его пространстве. И это пугало больше, чем любая из их перпалок. Она затянулась ещё раз, медленно стряхнула пепел и наконец заговорила — просто, буднично, без фальши: — Что за дерьмо ты куришь? — голос её был чуть хриплым, но живым. И в этой фразе было странное тепло — почти забота, завернутая в колкость. — Синий Винстон, — Рики едва заметно усмехнулся. — От тебя другого и не дождешься, — бросила она, а потом села, как-то по-домашнему, прямо на ступеньку, поджав ноги и обняв колени. Уклончиво, будто защищаясь от холода. Рики молча опустился рядом, держа дистанцию. Между ними оставалось расстояние, необходимое обоим. Не физическое — скорее, эмоциональное. Он упёрся локтями в колени, сцепил пальцы в замок. Не смотрел на неё. И она не смотрела на него. Но напряжение между ними не исчезло. Оно стало иным — мягким, медленным. Как бы намекающим: что-то меняется. Они сидели в тишине. И впервые — без злобы, без острых фраз. Лишь под лунным светом, в котором отражались их глаза, не встречающиеся, но тянущиеся друг к другу. Рики и понятия не имеет, стоит ли им сейчас говорить. Стоит ли ему что-либо делать? Или лучше промолчать, не рушить хрупкое равновесие между ними? Всё кажется таким зыбким: ночь, воздух, расстояние между их телами, и даже его собственное настроение. Он опускает ладони назад, упираясь ими в холодное дерево, чуть выгибаясь в спине, как будто в этом положении сможет дышать чуть свободнее. Устремляет взгляд вверх — в глубокое, темное ночное небо, где звезды разбросаны небрежно, там, в этом безмолвном мерцании, он будто ищет ответ, или хотя бы знак, что он не ошибается, оставаясь здесь, рядом с ней. Он медленно выдыхает и снова поворачивает голову — Харин по-прежнему сидит, словно статуя, глядя в ту же сторону, будто они оба надеются, что небо скажет за них то, что невозможно произнести вслух. Ветер чуть колышет пряди её тёмных волос, придавая всему моменту почти кинематографичную замедленность. Свет фонаря сзади освещает только контур её лица — щёку, изгиб носа, ресницы. Остальное тонет в полутени. Внезапно, неожиданно даже для самого себя, он протягивает руку. Быстро, но не грубо — скорее, с мягкой уверенностью. Он касается её пальцев — тех, что зажали сигарету — и забирает её себе. Это прикосновение длится мгновение, но чуть дольше, чем нужно, чтобы взять сигарету, и в этом — что-то важное. Будто он проверяет: позволено ли. Он подносит сигарету к губам и затягивается. Она уже почти догорела, но в этой последней затяжке — вся суть момента. Он выдыхает медленно, в сторону, в тишину, а затем — смотрит прямо в её глаза. Ровно, спокойно. Без насмешки, без попытки задеть. — Впервые вижу тебя не как мерзкую тётку с работы, — выпаливает он. Слова срываются с его губ неожиданно даже для него — просто как есть. Может, просто хотел нарушить удушающую тишину, в которой слишком явственно звучали его собственные мысли. Может, хотел уколоть, как обычно, проверить, остались ли у них ещё те острые края, которыми они привыкли царапать друг друга. А может, хотел просто говорить. Неважно как, неважно о чём — лишь бы что-то звучало между ними, кроме чужого молчания и скрежета несказанного. Лицо его остаётся пустым, почти маской. Ни улыбки, ни сарказма. Только ровный взгляд, в котором — что-то глубже усталости. Возможно, признание. Возможно, попытка начать разговор, который они оба слишком долго откладывали. Харин медленно оборачивается. В этом движении — странная грация. Как будто они уже не на равных, будто что-то между ними чуть сдвинулось. Она смотрит на него внимательно, и, похоже, тоже ничего не говорит сразу — не потому что не хочет, а потому что впервые не уверена, как именно стоит реагировать. — Я уж испугалась, что в тебе хоть грамм уважения появился, — бросает она наконец, привычным, чуть хриплым голосом. Интонация резкая, как всегда, но за колкостью прячется другое — защищённость, упрямое желание держать дистанцию, даже если она уже нарушена. Она смотрит на него долго, и этот взгляд почти не сочетается с тем, что только что сказала. В нём — интерес, и, возможно, немного растерянности, ведь он не ответил язвительно. Он просто сказал правду. Простую, неуклюжую, но правду. Повисает пауза. Но в ней уже нет прежнего напряжения — не того, что было в офисе или в моменты их постоянных конфликтов. Здесь, на холодных каменных ступеньках посреди ночи, в сигаретном дыму и под шелест звёзд, всё звучит по-другому. Почти интимно. Рики снова смотрит в её сторону. На глаза, скрытые тенью, на щеки, слегка зарумяненные от ветра, на руки, сжимающие колени. Эта её поза — совсем не властная, не как у женщины, диктующей правила. — Ты когда-нибудь задумывалась, действительно ли необходимо всё это? — неожиданно, тихо произносит он, — Вся эта тема со свадьбой? Она не отвечает сразу. Сначала рассматривает его лицо, будто старается понять — серьёзно ли он или опять играет. Но Рики молчит, смотрит вдаль. На то, что не имеет ответа. — А ты думал? — спрашивает Харин, с любопытством, но без вызова. — Постоянно, — признается он. Харин делает короткий вдох и резко выдыхает, как будто рассмеялась — беззвучно, только лёгкая вибрация в груди. — Слишком честно для тебя, Рики, — говорит она чуть мягче, чем прежде. — Мы уже курим на одной сигарете. Предел честности, — кивает он в её сторону, — Страшно представить, что будет дальше. — Может, подружимся ещё, или страшно представить — полюбим друг друга, — усмехается Харин, вытягивая ноги вперёд и облокачиваясь руками о ступеньку позади. Сказано будто бы в шутку, но не до конца. В голосе всё ещё слышится легкая насмешка, но она не бьёт в лоб, как обычно. И оттого становится чуть более опасной — слишком близко к правде. Словно Харин сама не до конца понимает, зачем произнесла это. То ли чтобы вывести его на эмоцию, то ли потому, что мысль действительно мелькнула. Мелькнула — и осталась. Рики отводит взгляд, будто не хочет ловить её глаза в этот момент. Может, боится, что в них найдёт нечто знакомое. Или, наоборот, — что-то совершенно новое, что придётся принимать всерьёз. Он слегка качает головой, не улыбаясь. — Не смешно, — говорит он, но легкий смешок всё же проскакивает, дабы свернуть подступающую неловкость. — А я не старалась, — спокойно отвечает она. Снова тишина. Тишина, в которой есть немного принятия и ещё что-то неясное, вроде напряжённой паузы в разговоре, когда собеседники думают: продолжать или оставить как есть. — Знаешь, — говорит Рики спустя пару секунд, — Ты и в этом виде — тоже раздражаешь. Харин усмехается краем губ, отводя взгляд: — А ты и в тишине — всё тот же высокомерный засранец. — Стабильность, — пожимает плечами Рики, и наконец смотрит в её сторону. Не дерзко, не вызывающе — просто ровно. Как будто и правда можно вот так сидеть и не надо больше ни за что бороться. Харин чуть покачивает головой, убирая с лица выбившуюся прядь. Глаза её будто становятся мягче, но она не даёт этому надолго задержаться. Всё ещё держит себя в руках, будто боится, что стоит ослабить хватку — и всё треснет. Рики молчит всего пару секунд, но в этой тишине ощущается слишком многое — что-то недосказанное, что-то отрезанное на полуслове. Он неспешно поднимается с места, словно решается на что-то внутри себя, хотя снаружи всё выглядит обыденно. Подходит к мусорному ведру, стоящему немного в стороне от террасы, в полумраке сада. С усилием нажимает ногой на металлическую педаль, и крышка с лёгким щелчком приоткрывается. Он бросает внутрь тлеющий окурок — медленно, почти с каким-то молчаливым отвращением. Не столько к сигарете, сколько ко всему вечеру. Или к себе. Разворачивается — резко, но без злости. Его шаги по дереву террасы ровные, спокойные, выверенные. Спина прямая, руки в карманах. На мгновение, у самого входа, он останавливается и поворачивает голову — взгляд скользит по Харин, всё также сидящей на одном месте, всё ещё молчаливой, будто вросшей в воздух. — Сиди дальше, и я с радостью запру эту дверь, — говорит он сухо, почти лениво. Но под слоем колкости таится нечто иное — скрытый, едва уловимый намёк. «Вернись в дом», «Ты не должна оставаться одна». И он точно не скажет это напрямую.. Харин лишь фыркнув, цокает языком. Упрямая, колючая — как всегда. Но в этом жесте больше привычки, чем раздражения. Резко встаёт, скрип дерева звучит в темноте неожиданно громко, и она твёрдым шагом идёт следом за Рики. За её спиной глухо захлопывается дверь, и спустя секунду тяжёлые шторы лениво скользят вниз, укрывая панорамные окна от света луны, будто отделяя их от ночного мира — холодного, безмолвного, опасно честного. Харин идёт за ним, в нескольких шагах позади. Дом наполнен гулкой тишиной, шаги отдаются эхом, будто каждый стук — это пульс их собственных мыслей. Напряжение между ними ощущается не в словах, а в воздухе. Как будто каждый поворот, каждый вдох может стать новой вспышкой, новым взрывом. Когда они доходят до коридора, где напротив друг друга расположены их комнаты, Рики вдруг резко останавливается. Резко оборачивается, и Харин, не ожидав этого, едва не врезается в него — её ладонь в последний момент упирается ему в грудь. Оба замирают. Близость между ними сейчас кажется слишком тесной. Лицо к лицу, вздох к вздоху. — Так и будешь идти за мной как брошенный котёнок? — его голос звучит грубее, чем он хочет. Он говорит это, чтобы оттолкнуть, чтобы не выдать себя. Но внутри — горит. Харин закатывает глаза, с показным раздражением отступает на шаг. — Идиот, — фыркает она, — меня поселили здесь, — и тычет пальцем в дверь, что расположена точно напротив его комнаты. Как назло. — А я надеялся, что из всех гостевых для тебя подготовят ту, что в подвале, — бросает он, как будто бы с тоской, слишком уж наигранной, слишком уж фальшиво-театральной. Он сам себе не верит. Эта глупая шутка — просто попытка удержаться на поверхности, не утонуть в чувствах. Харин ничего не отвечает. Лишь презрительно цокает языком, будто бы отвечая «не смешно», и резко разворачивается, открывая дверь. На секунду её силуэт замирает в проёме — плечи напряжены, волосы сбились на одно плечо. Потом — хлопок двери, и она исчезает внутри комнаты. Рики остаётся один. Несколько секунд просто стоит, глядя на дверь напротив. В полумраке коридора ему не видно ничего — но он всё равно смотрит. Как будто за этой дверью осталась не только она, но и что-то важное, чего он сам не может объяснить. Он медленно открывает свою комнату. Захлопывает за собой, и тяжёлым шагом идёт к кровати. Не раздеваясь, не включая свет — падает спиной на постель. Закрывает лицо руками, пальцами сильно растирает глаза, будто бы пытается стереть остатки напряжения, её взгляд, её голос. Её присутствие, которое всё ещё не уходит. Он отнимает ладони от лица, смотрит в потолок. Свет из коридора едва пробивается через щель под дверью, и в этом полумраке Рики чувствует себя непривычно уязвимым. Он даже не может сформулировать, что именно его тревожит. Просто знает — она захватывает его. Неожиданно, полностью. Кажется, она уже внутри него, под кожей, в крови. И Рики не может этого остановить. Тем временем, в комнате напротив, Харин переживает то же самое. Она медленно подходит к кровати и опускается на край. Руки дрожат, она сжимает пальцы в кулаки, потом отпускает. Закрывает глаза, делает медленный вдох. Потом — выдох. И всё равно — не легче. Мысли, как ртуть, растекаются в голове, не собираясь в логичную форму. Харин смотрит в потолок — пустой, ровный, чужой. В нём нет ответов. Только тупая, глухая тишина и отражение собственного состояния. Она подносит пальцы к вискам, медленно массирует, будто бы пытается прогнать головную боль, которая вызвана не усталостью, а тем, что происходит внутри. — К чёрту тебя, Нишимура, — шепчет она, глядя в пустоту, не повышая голоса. Просто говорит. Как факт, как признание. И в этот момент становится абсолютно неважно — услышит он это или нет.