Глава 1

      «Этот мир был ему знаком по сказкам, но сказки лгут. Они не говорят, как холодно бывает в тени древних камней и как долго длится ночь, когда ты один».

Нил Гейман, «Звёздная пыль»

Записи Грегора

Дневник Грегора Карасика

      Привет, кто бы ты ни был. Пишет тот, кто, вероятно, уже мёртв — Грегор Карасик IV. Это запись, или, вернее, дневник: я веду его на языке, которого здесь ещё нет и, скорее всего, никогда не будет. Ведь это не мой мир — тот, из которого я пришёл.

859 год н. э.

      Жизнь в прежнем мире не была мёдом, но и невыносимой её не назовёшь. Однако юношеский максимализм взял верх — и я переступил черту, перечёркивающую едва начавшуюся жизнь в том мире.       Отец ненавидел меня всей душой и не скрывал этого. Он позволял себе многое: поднимал руку, осыпал оскорблениями — без повода и по малейшему поводу.       А мать была для меня всем. Она защищала меня, насколько хватало её сил, и дарила крупицы счастья в мире, который тогда казался мне сплошным мраком.       Мне казалось: любая попытка шагнуть к лучшей жизни заранее обречена на провал. И, признаться, отчасти это оказалось правдой. Однажды я сильно разозлил отца — рассказал своей классной руководительнице о синяках и даже показал их. Она не оставила мой рассказ без внимания…       В первый же день к нам домой приехали сотрудники ПДН. За ними — органы опеки, а следом — работники местной медицинской клиники. Они сфотографировали мои синяки — и мамины тоже. Отца увезли, оставив нас с матерью одних. Поначалу я вздохнул с облегчением: думал, проблема решена и теперь мы сможем жить, а не выживать, как прежде. Но…       На пятые сутки хрупкого спокойствия к нам явились сотрудники КДН — Комиссии по делам несовершеннолетних. А за ними пришла и моя классная руководительница. Лицо её было бледным, измождённым, осунувшимся. Холодный взгляд, которым она смотрела на меня, пробрал до мурашек: теперь я оказался виноватым. Отец каким то образом перевернул всё с ног на голову и выставил меня преступником.       Теперь, вспоминая те дни, я лишь думаю: какой же это был абсурд! Семилетний ребёнок якобы держал отца в страхе и регулярно требовал у родителей деньги, угрожая расправой над матерью. Нелепица! И всё же, будь у меня шанс вернуться назад, я бы не стал ничего менять.       Вскоре мать исчезла. Оставила записку — ту самую, что стала для меня роковым толчком, окончательно сломавшим что то внутри.       «Сынок, лучик мой… Прости, я не смогла выдержать такой жизни. Ненавидь меня всю жизнь, но я больше не смогу быть рядом с тобой. Мне хотелось бы остаться, но обстоятельства поставили меня перед выбором, и я выбрала лучшее решение — то, что даст тебе и мне возможность продолжить жить. Прощай, луч всей моей тёмной жизни.

Твоя мама».

      Тогда я ещё не осознавал, насколько глубоко эта записка ранит детскую душу. Трещина превратилась в зияющую дыру — и вскоре она дала о себе знать.       Когда отец вернулся домой и не нашёл ни матери, ни её вещей, он и без того был зол, а после обнаружения пропажи совсем озверел. И вот его взгляд упал на меня — я трясся под кухонным столом.       Я спрятался там, потому что искал хоть каплю той теплоты, которая покинула меня, бросив на растерзание этому зверю.       — Ублюдок! Твоя выходка стоила мне очень дорого, и ты за это получишь сполна! — кричал отец, брызжа слюной и пытаясь снять с джинсов ремень. Его красные глаза и искажённое яростью лицо предвещали беду, и я испугался. Испугался умереть вот так — от руки собственного отца…       — Ты… Жизнь, выжить? Нож на столе… Возьми, защитись, напугай… — вдруг прозвучал в голове голос — мой собственный, но с чуждой ноткой.       — Нож… Я не стану! Он мой отец! — голос дрогнул от страха: отец уже вытащил ремень и шёл прямо ко мне.       — Он убьёт тебя… Либо ты, либо тебя… Решай.       После этих слов в голове стало пусто — словно кто то вышел из комнаты, оставив воздух чище и просторнее. Но вместе с этим исчезли и мысли. Я, словно кукла в руках невидимой руки, начал делать то, чего не хотел…       Я встал на колени и отполз назад, к дивану. Выбрался из под стола, поднялся и взял нож. Всё это происходило будто не со мной — я не чувствовал своего тела, не управлял им. Нож, оказавшийся в моих руках, остриём смотрел прямо на отца. Руки дрожали, и лезвие подрагивало — это я ощущал отчётливо. Хоть что то…       — Ты! *баный выродок своей матери потаскухи, решил ответить мне!? И как? Направив острый нож на меня! Силёнок то хватит, опарыш? Ну давай, попробуй… Ха! Я хотел проявить милосердие, но после такого не жди пощады! — отец разразился смехом, и его звериное лицо исказилось ещё более звериным оскалом.       — Нет! Прекрати! Отпусти нож! Он всего лишь разок ударит — и всё! Отстанет от меня, как и всегда… — закричал я мысленно, чувствуя, как от ужаса поджилки трясутся.       — Егор, ты не понимаешь… Он убьёт тебя! Избьёт до смерти! Всю твою жизнь он медленно, кусочек за кусочком, убивал твоё «я»! И теперь другого выхода нет. Нам от него не уйти просто так… Ты же понял, что именно он стал причиной ухода матери, её решения бросить тебя? Или всё ещё тешишь себя надеждами на её возвращение? Идиот! Хватит надеяться! Ты один — прими это. Этот проклятый мир отнял у тебя всё, так зачем цепляться за то, что пытается тебя убить? Возьми себя в руки…       Руки, до этого дрожавшие, как поезд в метро, вдруг успокоились.       — Отец… Он очень зол. Я никогда не видел его таким. Раньше, когда он бил меня, взгляд его был другим — усталым и туманным. А сейчас передо мной зверь, от которого прямо-таки веет жаждой крови. Он убьёт меня — это ясно как день. Либо я, либо он… Другого не дано.       И тут тело, до этого будто чужое, вновь подчинилось моей воле.       В груди вскипела боль обиды и страх за собственную жизнь.       — АаааАаа! — я спрыгнул с дивана и бросился на отца. В одно мгновение из зверя он превратился в ягнёнка: глаза выпучились, ноги подкосились. Я не ожидал этого и запнулся о его ноги — нож, нацеленный в отца, вонзился в его плоть.       Его неверящие глаза, ещё недавно красные от злости, расширились вдвое. Глядя на лицо отца, я понял: пути назад нет. Руки сами наносили удар за ударом — не знаю, сколько раз я ударил, прежде чем крепкая отцовская рука обрушилась на моё маленькое тельце. От силы удара я отлетел к тумбочке у плиты, воздух вышибло из лёгких, и я безвольно рухнул на пол.       — КххАх тхыы… Хкхумххкии сххучеххшшш! — скрипнул табурет, тень отца нависла надо мной, над головой поднялась табуретка. Удар… Тьма…

***

      Мужчина, стоявший над бездыханным телом сына, не мог поверить в содеянное. Он смотрел на свои чистые руки, переводил взгляд на сына — на его голову и окровавленную табуретку, лежавшую рядом.       — Что же я натворил… — прошептал он. И прежде крепко стоявший на ногах мужчина, уверенный в себе, рухнул плашмя на пол, потеряв сознание от потери крови.       Падение оказалось роковым. Два тела лежали теперь на кухне обычной четырёхэтажки, которая прежде не знала столь страшных семейных драм. Эта история всколыхнула всю страну: вскоре начались масштабные проверки ПДН и КДН — не только неблагополучных, но и внешне благополучных семей. Страна содрогнулась, обнаружив множество подобных трагедий. Но мы отошли от сути истории, так что продолжим с того, на чём закончили повествование такой трагичной истории нелюбимого мальчика Егора.       Ребёнок, живший в таком мире, умер от руки отца… Не умер? Ну, как сказать — умер, и ещё как. Только… не совсем.       Остров высился посреди бескрайних вод — суровый, неприступный, будто рождённый из самого хаоса, из клокочущего пламени и ледяного дыхания древних стихий.       Крутые серые скалы, изрезанные глубокими бороздами и трещинами, вздымались над морем, словно окаменевшие волны древнего потопа. Их вершины, острые и зазубренные, терялись в клубящихся облаках — те скользили по склонам, цеплялись за выступы, будто призрачные странники, ищущие приюта. У подножия скал с грохотом разбивались пенистые волны, разбрасывая во все стороны брызги — те искрились на солнце, будто россыпь хрустальных крупиц, а затем оседали на камнях мерцающей влагой.       Ближе к центру земля переходила в холмистую местность. Там, где ветер был не столь яростен, буйно разрослись папоротники — их резные листья трепетали при каждом порыве, шелестя, словно перешёптываясь о тайнах минувших эпох. Низкорослые деревья с тёмной, почти чёрной корой стояли плотной стеной; их ветви, изогнутые под напором постоянных ветров, тянулись в одну сторону — словно указывали путь к неведомым краям. Между холмами вились извилистые тропы, едва заметные в густой растительности: то ли звериные, то ли оставленные давно забытыми путниками, чьи следы давно стерло время.       На одном из пологих склонов, надёжно укрытом от самых свирепых штормовых ветров, примостилась небольшая деревушка. Она казалась частью самого ландшафта — грубыми, но практичными очертаниями домов, будто вырастающих из камня и земли.       Деревянные избы с крутыми крышами, крытыми соломой и морскими водорослями, лепились друг к другу, образуя причудливые изгибы узких улочек. Их стены, потемневшие от дождей и соли, хранили память о десятках зим и бурь. Между домами виднелись: Одинокая кузница на отшибе деревни с вечно дымящей трубой — из неё вырывались золотистые искры, уносимые ветром; амбары, укреплённые массивными каменными блоками, с дверями, окованными железными полосами; широкие площадки, вымощенные булыжником, — вероятно, места для собраний или праздников, где когда то гремели песни и раздавался гул тостов; вереницы рыбацких сетей, растянутых на кольях для просушки — они колыхались на ветру, словно огромные паучьи тенёта, хранящие в своих ячейках отголоски морских глубин.       Возле каменистого причала покачивались несколько крепких кораблей — ладных, с низкими бортами и высокими носами, украшенными резными фигурами неведомых существ: то ли драконов, то ли древних богов, взирающих на мир с молчаливым укором. Их корпуса хранили следы долгих плаваний: царапины от рифов, заплаты на парусах, потемневшие от соли доски, испещрённые узорами трещин.       В воздухе витал густой, многослойный запах — соль моря, дым из труб, терпкий аромат смолы, запах копчёной рыбы и чего то ещё, едва уловимого, древнего, будто сам ветер нёс воспоминания о минувших эпохах. Где то скрипела несмазанная дверь, где то тихо переговаривались невидимые жители, а вдалеке, у самой воды, слышался мерный стук — то ли весла о борт лодки, то ли ритм чьего то труда.       Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь прорехи в облачном покрове, золотили отдельные участки склонов. В такие мгновения трава казалась ярче, камни — теплее, а тени — мягче, словно остров на краткий миг сбрасывал с себя суровую маску и улыбался. Но стоило тучам сомкнуться — и пейзаж мгновенно преображался: краски тускнели, тени удлинялись, а ветер усиливался, шелестя в листве и завывая в узких ущельях, будто напевая забытую погребальную песнь.       Вдалеке, за грядой скал, слышался низкий гул — то ли неумолчный рокот водопада, то ли дыхание самого острова, скрытое от посторонних глаз. Иногда сквозь этот гул пробивался иной звук — протяжный, гортанный, похожий на зов неведомого зверя или эхо забытого заклинания.       Небо над ним было бескрайним и переменчивым: то прозрачно голубым, словно вымытое после бури, то затянутым свинцовыми тучами, предвещающими бурю. В его просторе кружили крупные птицы — их силуэты казались чёрными росчерками на фоне небесной глади. Они то скрывались за облаками, то вновь появлялись, паря над вершинами скал с невозмутимым спокойствием вечных наблюдателей.       Земля была твёрдой, усыпанной мелкой галькой, сухими листьями и редкими пучками жёсткой травы. Камни, отполированные дождями и ветрами, блестели влажным блеском, а между ними пробивались мох и лишайники, цепляясь за малейшие трещины в скалах. В расщелинах прятались крошечные цветы с бледными лепестками — они раскрывались лишь в редкие солнечные часы, а потом снова сжимались в тугие бутоны, будто боялись выдать своё присутствие.       Это было место, где время словно остановилось — дикое, неприручённое, полное скрытых угроз и завораживающей красоты. Оно ждало, храня свои тайны, и лишь ветер знал, какие истории таятся в его ущельях и пещерах… истории, которые только готовились начаться.