Часть ∞

— Госпожа Аяка? Это точно. Она красивая, достойная и очень добрая, — перечислял блондин, едва не загибая инстинктивно пальцы, пока на лице сама по себе вырисовывалась лёгкая улыбка, — Люди Инадзумы обожают госпожу Камисато. — Ты с таким теплом говоришь о ней. — Конечно. А как ещё я могу говорить? — твердо ответив, поинтересовался Тома, словно ведёт диалог о чем-то настолько очевидном, что удивляться тут совершенно нечему.       Вспоминая этот разговор с определенно удивительным человеком из другой страны, Тома проходил по коридорам особняка клана Камисато и в такт собственным шагам легонько постукивал чем-то по ладони. Чем-то с ажурными краями и искусной цветочной росписью на синем как ночное небо шелковом полотне. Чем-то небольшим, лёгким и изящным, как и его владелец. Веер госпожи Камисато, который определенно стоило вернуть. По-хорошему, сделать это стоило уже давно, ещё тогда, когда Тома нашел его на столике в приемной, где его благополучно забыла сама Аяка. Но ведь так удобно было таскать эту вещицу у себя в кармане в качестве визитной карточки клана и прикрывать ей любую свою не самую умную идею. Ему даже скидки в лавках с закусками давали, а то и вовсе предлагали попробовать что-то совершенно бесплатно, лишь бы он за них замолвил потом словечко перед госпожой Камисато.       Теперь же, когда совесть все-таки пересилила жадность, Тома заглядывал уже в третью комнату, коей оказался кабинет госпожи Камисато, в поисках самой госпожи. И он практически не удивился, когда не обнаружил ее там. Казалось бы, эта девушка всегда была у Томы на виду и он знал обо всех ее планах, встречах и делах, но даже так ей каким-то по истине магическим образом удавалось исчезнуть, будучи ещё минуту назад прямо у него под носом, и переделать с десяток дел в перерывах между всем тем временем, что они проводили вместе. Сложно было представить, когда эта белокурая леди хотя бы успевает есть и спать. И, порой, этого не понимал даже Тома, хоть и был правой рукой Аяки, ногой, ухом и вообще всем правым и не только правым. — Господин Тома! — визгливый женский голос вырвал блондина из вереницы запутавшихся рассуждений, когда он вышел из очередной комнаты и, уже практически смирившись, брёл по коридору, безучастно смотря по сторонам. Обладательницей высокого радостного голоса была одна из служанок, с которыми посчастливилось столкнуться в коридоре Томе. Это была кухонная прислуга, обычно помогающая поварам. Судя по всему, девушки несли какие-то продукты на кухню по указу главного повара. В имении Камисато на самом деле практически постоянно кипела работа, даже если делалось это не на виду. У всех находящихся здесь всегда были какие-то задачи, и все всегда старались выполнить их быстро, четко и с блеском, чтобы в будущем увидеть улыбку рассудительной и доброй госпожи клана, которую искренне любили, несмотря на ее статус и огромную разницу с их собственным. — А, это вы, — замявшись, отозвался наконец парень, — Ну какой же я господин? Сколько раз уже говорил, что мы с вами одного поля ягоды, зовите меня просто по имени. А что вы делаете? — спросил Тома девушек, заинтересованно заглядывая в корзины в их руках. Для полноты картины ему не хватало только отрастить в срочном порядке хвост и начать им вилять. — Нам поручили принести эти продукты для какого-то нового блюда. Говорят, госпожа Камисато получила его рецепт от своего знакомого и захотела сама приготовить, как только будет возможность, — и снова она что-то задумала. — Уверен, выйдет вкусно, — тепло ответил Тома, мысленно пустив слюни по результату кулинарных стараний, — Кстати, о ней, о госпоже. Вы не знаете, где она?       Получив все указания, Тома уже стремительно направлялся на внутреннюю веранду. Впереди за колонной мелькнули белые блестящие на дневном свету волосы. — Госпожа..., — в два больших шага преодолев лестницу, Тома влетел на веранду, на всех парах готовый засыпать Аяку тонной вопросов, но в ту же секунду осёкся. Девушка бросила короткий и в то же время до абсурдной изящности плавный взгляд на подошедшего приятеля и продолжила беседу с двумя мужчинами напротив. Почувствовав ситуацию, Тома покорно встал позади Аяки и молча продолжил наблюдать за их разговором, ненавязчиво разглядывая собеседников своей госпожи. Дорогой, с огромным трудом провезенный в страну шелк их кимоно, пронизанный тонкими, как терпение Томы, серебристыми нитями, что хватались узелочек за узелочек и складывались в замысловатые узоры, говорили о том, что это люди весьма высоких должностей. Однако даже с таким солидным статусом, при общении с госпожой Камисато ни один не желал дерзить ей или, быть может, и вовсе не смел. Невиданным образом эта хрупкая девушка в одной руке держала один из множества ее вееров, что прикрывали лицо от порой чрезмерно наглых взглядов, голодных до красоты юной госпожи, а в другой — всех, кто к ней подойдёт. Она была по истине доброй, но никогда наивной и чрезмерно доверчивой. Всегда держать всё в поле своего зрения — то самое знамя, под которым ее тонкие пальцы приманивают к себе, а после сжимают в крепкий кулак, пропитанный по праву заслуженным недюжинным авторитетом. И пока Аяка не сводя глаз наблюдает за всем, что увидит перед собой, ее верный слуга будет всегда стоять позади, чтобы в нужный момент оказаться между холодным безжалостным лезвием предательства и хрупким позвонком. — В таком случае, может быть мы пройдем в гостиную? Позвольте мне пригласить вас на небольшое чаепитие в благодарность за ваше терпение, — мягкими волнами донесся до сознания Томы голос Аяки, аккуратно подхватывая и вытаскивая на поверхность, — Тома, не мог бы ты помочь секретарю Иваби в кабинете с его документами? Прошу, передай ему мои извинения, что я не смогу помочь ему лично, — завершив свою речь мягкой улыбкой, Аяка направилась в сторону дома, и лишь подол ее юбки едва содрогался, когда она тихо плыла вдоль выложенной камнями дорожки. Тем временем где-то в руке за широкой спиной беззвучно хрустнул шелк звёздного синего полотна с ажурной белой росписью.       Остаток дня прошел в суете бюрократических ритуалов: тут печать, тут подпись, а это оформите заново. И, как бы сложно в это ни было поверить, всё это на Тому давило смертельным грузом усталости и скуки ничуть не меньше, чем на бедного господина Иваби, которому, увы, не посчастливилось сделать всё, что нужно, с первой попытки. Когда же дело было окончено, а Тома и Иваби смогли спокойно выдохнуть всю свою усталость в насквозь пропитанные стрессом стены кабинета, за окном уже давно село солнце, а облака поспешно окрашивали друг друга чернильными пятнами. А когда Тома, покинув свое место временной, порученной ему работы, закрыл кабинет и направился в сторону спальных комнат, прежде лиловое зарево уже и вовсе превратилось в густую звёздную пелену.       Мысль о том, что хотя бы под конец дня стоило навестить госпожу, нескончаемо мозолила мозги последние пару часов, а потому, подняв белый флаг и сдавшись в плен этой навязчивой и отчего-то волнительный идеи, блондин свернул с нужного коридора и направился в сторону самой большой из спален имения. Дверь в нее почему-то оказалась приоткрыта, а полумрак коридора разрезала линия призрачного света на дощатом полу. Замедлив шаги, Тома прислушался, а после осторожно коснулся двери, когда увидел лёгкую рябь тени на светлом лунном луче и тихий, едва различимый, но до невозможного тяжёлый вздох, больно отдающий где-то в груди. — Госпожа? — Тома сделал вглубь комнаты пару шагов и тут же принялся осматриваться и цепляться за что-либо взглядом, стараясь всеми силами как можно быстрее привыкнуть к почему-то абсолютно темной комнате. Этим чем-либо стала сидевшая прямо на полу у большого окна прежде такая рассудительная, спокойная и державшая себя в руках госпожа Аяка. Вовсе не авторитетная наследница клана Камисато — маленькая хрупкая девочка. — Что случилось, госпожа? — словно боясь спугнуть, Тома тихо подошёл к девушке и опустился рядом с ней, для удобства водрузив на выставленное колено руку. Лишь тогда, в свете блеклого лунного диска, что тянулся своими тощими руками к девушке с белокурыми волосами, пытаясь обнять и убаюкать, Тома смог как следует разглядеть Аяку. В руках она держала какое-то письмо, а на щеках ее проступали блестящие влажные дорожки, на которых танцевали озорные звёзды. Не прося разрешения, парень аккуратно провел по дорожке большим пальцем, желая согнать такие прекрасные, но такие надоедливые звёзды, — Неужели этот день сегодня? — Это письмо, — девушка сделала рваный неглубокий вдох, чтобы продолжить, старательно пересиливая себя, — от моей мамы. Она написала его для меня, — но проиграла, сдаваясь в плен окутывающей с головой боли и подступающих второй волной сверкающих крупинок слез.       Позже Аяка повторила снова. И снова. Томе не нужны были объяснения, он и так всё понимал. Девушка повторяла эту фразу для самой же себя, своими словами отдаляя от себя такие нежеланные и непозволительным слезы. Такая сильная и такая же слабая, хрупкая. Недолго подумав, Тома сел на пол бок о бок с Аякой, заняв идентичную позу. Он понимал, что ему не нужно ничего говорить: ему просто нужно быть здесь. Просто быть, просто слушать, просто подставить плечо. И просто одним ловким движением руки бесшумно распахнуть широкий синий, как звёздное небо, веер с белой искусной росписью, чтобы закрыть их лица от ненужных взглядов, когда в комнату открылась дверь. — Что ты делаешь? - заторможенно находила поводы для волнений Аяка, подняв взгляд на Тому, пока пальцы отчаянно цеплялись за изрядно потрёпанный лист бумаги в руках, — Что будут думать? — Что угодно, — просто ответил блондин, свернув веер обратно и аккуратно вложив его в тонкую бледную руку девушки, — Никто не должен видеть Ваших слёз.       Это не было указанием — это было правилом. Такая сильная госпожа клана и такая хрупкая девочка с зияющей дырой внутри. И пока хрупкая девочка от боли утраты царапает стены в своей голове, сильная госпожа держит осанку и дарит заученную улыбку, ведь она не смеет показывать слабость на людях. И лишь по ночам в годовщину смерти своей матери, тонкая инеевая оболочка трескается, и они могут поменяться местами, пока есть кто-то, кто обязательно окажется рядом в этот момент. Тома прекрасно знал это, ведь он и был тем, кому была позволена такая непозволительная роскошь. Всю эту ночь Тома был рядом, пока тихое лунное небо засыпало звездным сиянием белоснежное лицо хрупкой девушки, задремавшей от усталости на его плече.