I

OST Опять метель - Алла Пугачёва. «Ты только меня дождись» Самая, часто произносимая фраза, доносившаяся отголосками страшных годов. Эти слова звучали в каждом уголке города, в каждом доме, на каждом чердаке, в каждом вагоне поезда, отправляющегося на фронт. Они ничего не обещали друг другу. Ни в день их последней встречи, ни в день, когда уже бывший лейтенант Добров с трясущимися от отчаяния руками писал первое и единственное письмо Эйжбете. Он никогда не просил ее ждать, а она не клялась ему, что дождётся. Да и чего ждать? Письма от его отца, где он скажет, что Владимир отбывает наказание в лагерях, из которых явно не вернется живым? Или слухов с военной части, что лейтенанта вора Доброва расстреляли? Или известия о том, что папа-генерал похлопотал, и Володю отправили в штрафбат? Да, из всех вариантов, штрафбат мог быть лучшим, мог бы, если бы шанс прийти оттуда живым не был так беспощадно мал. Так чего же ждать? — Мам, ты совсем себя извела, нельзя же так. - взволнованно причитает Яна, которая в силу своего молодого возраста, была беспечно-оптимистичной. — Нужно продолжать жить, как бы сложно и больно ни было, ты сама мне всегда это говорила… Целый год прошел, а новостей никаких, почему ты так уверена, что он жив? — Я не уверена. - отрицательно качает головой женщина, уставившись стеклянным взглядом в окно. — Я не уверена, я… просто жду его. — Ма-а-м, пожалуйста, - устало выдыхает дочка, — я так не хочу, чтобы ты страдала. Понимаю, мне тоже тяжело из-за Петьки, но я стараюсь, берегу себя для него, для нас, почему ты-то себя не бережешь? Эйжбета никак не реагировала. Она не слушала свою дочь. Казалось, она даже не могла пошевелиться. Всё было как в тумане, в таком густом, сыром и липком, опустившимся на ее квартиру в сорок третьем, и так до сих пор не уходящим. — Ладно, я уже опаздываю на работу, - огорченно сдаётся Яна, — пожалуйста, замкни дверь. — Я не могу. — отнекивается женщина, бросая на дочь недоуменный взгляд. — А вдруг Володя придёт? — А вдруг диверсанты придут?! - возмущается девушка. — Что ты потом с ними делать будешь, а? — Хорошо, - отстраненно произносит Эйжбета, — я закрою дверь. Дверь она так и не закрыла. Как бы противоречиво это ни звучало, но так она чувствовала себя спокойней. Подсознательно она понимала, что это очень глупо, но в то же время, это дарило надежду, пусть иллюзорную и временную, будто Добров уже совсем близко, будто он стоит у ее двери, и почему-то не сможет войти, если та будет заперта. Война никого не жалела, всё продолжала свирепствовать, не слыша чужой мольбы, только пожалуй, закаляла, как термист закаляет сталь. Времени на горе, траур или раздумья у Эйжбеты не было, как и возможности разбить всю посуду, от очередного приступа безысходности. Не было той женской эмоциональности и излишней чувственности. Бесшумный плач с зажатым рукой ртом по ночам и непреходящая головная боль на утро - вот и все чувства. Иногда душевная боль Эйжбеты отступала, сменяясь серыми буднями борьбы за выживание, иногда наступало бессилие, иногда жгучая злость. Единственное, что было в ее жизни постоянным — ежедневный путь от дома до вокзала, через рынок, в поисках силуэта, хотя бы отдаленно напоминающего Володю, в поисках его добрых глаз на перроне прибывшего поезда, или его голоса, в толпе. «Вдруг он здесь, но не ищет встречи со мной? Я тогда, просто, издалека на него погляжу, удостоверюсь, что он здоров и мне больше ничего не нужно, только знать, что он жив» - неустанно вторит она, в тысячный раз, вглядываясь в безликие лица прохожих. Но никогда не находит его. В квартире, Эйжбета точит взглядом окно и всякий раз, невольно вздрагивая, прислушивается, когда снаружи раздаются шаги и стук солдатских сапог. Но никогда это не был он. Отцу Володи она так ни разу и не написала - чувство вины съедало ее, как только она брала в руки чернила и бумагу. — Мам, давай я ему напишу, раз ты боишься. - то и дело настаивала Яна, — Добров же обещал, что его отец о нас позаботится, я талон на продукты попрошу, у нас есть нечего… — И он отправит нам мешок овса. - с дрожью в голосе констатирует Эйжбета. — Мы не будем ничего ему писать, ясно? Я испортила жизнь его сыну, а теперь настрочу письмо с просьбой купить мне продуктов? — Почему ты себя винишь?! - разочарованно и нервно цедит Яна. — Это было его решение воровать овес! — А мое решение, должно было заключаться в том, чтобы выставить его за дверь вместе с этим мешком! - срывается женщина. — И больше никогда его сюда не пускать! К слову, овса в доме Эйжбеты больше не было. От одного только названия, ее воротило и тошнило. Даже когда его продавали на рынке за бесценок, она ежилась и пробегала мимо, лишь бы не вспоминать. Не вспоминать эту громоздкую и жалкую несправедливость судьбы. Если бы все продовольствие в мире исчезло, и остался один овес, Эйжбета предпочла бы умереть от голода, нежели взять хоть одно зернышко. Иногда рациональность берет верх и Эйжбета сдаётся, присаживается на край постели дочери, и мягко, будто жалея Яну, говорит: — Если хочешь, напиши ему. Только, пожалуйста, не от моего имени. Расскажи ему, что ты моя дочь, познакомься, узнай, может ли он выслать то, чего бы тебе хотелось, хорошо? — А как же ты? — А я ни в чем не нуждаюсь… - врёт Эйжбета и для правдоподобности, широко улыбается. — Я все-равно считаю, что твоей вины здесь нет... Ладно, завтра может быть напишу. — всегда говорит девушка, но никогда не пишет. Из уважения к чувствам матери. Одинокое, выученное наизусть письмо Доброва, было спрятано под подушкой, как ее собственный молитвенник, как клочок надежды, за который она цеплялась из последних сил. Эйжбета перечитывала его долгими вечерами, когда совсем опускались руки. А потом думала, как раньше она вообще жила без него? Без его нежности и тепла, без его пылающего любовью сердца и благородной души, без его касаний, объятий, без его губ? Но ведь как-то жила, и все в порядке было. А может, и не было? Может, и не жила вовсе? Эйжбета сама не знает, только чувствует, что без него не может, что без него теперь, не получается. Пик отчаяния наступил под новый сорок пятый год, когда с фронта начали возвращаться парни, с радостной вестью о приближении победы над врагом. Конечно, возвращались не сотнями, но тридцать живых солдат, для того времени, были чудом. С ними вернулся и тяжело раненный Петя, который уверял, что после того, как вылечится, обязательно вернётся на фронт, однако этого не случится, ведь когда он встанет на ноги, закончится война, и они с Яной переедут, в Рязань. Елки дома не было, блестящей мишуры не было, да и ощущения праздника не было, какой праздник, когда вокруг разруха, когда гибнет столько парней? Какой праздник, когда она не знает, что с ним? Но юная Яна очень хотела, хоть какой-то атмосферы ее любимого с детства тридцать первого декабря, и потому сейчас, Эйжбета, стоя на краешке табурета, искала по углам шкафа единственный сохранившийся атрибут торжества. Наконец, достав его из закутанных тряпок, женщина с лёгкой ностальгической улыбкой покрутила его в руках. Это была потертая, но все еще симпатичная, елочная игрушка - красногрудая птичка, похожая на снегиря, игрушку купили родители Эйжбеты, когда ездили в Петроград. Он будет стоять в центре новогоднего стола, окруженный двумя кусочками сахара, тремя кусочками хлеба и банкой тушенки, привезенной Петром. «Вот и все волшебство» - огорченно думает женщина, однако тут же себя успокаивает, - «Могло быть и хуже» — Давайте загадаем, чтобы война закончилась, чтобы уходящий сорок четвертый был последним. - пролепетала Яна, робко поглядывая то на возмужавшего Петю, то на усталую мать. — Да. - чуть слышно прошептала Эйжбета. — И что бы все вернулись домой… Под словом «все» в первую очередь она, конечно, имела ввиду его. Из-за чего, зачастую чувствовала себя эгоисткой: «Время сейчас такое, все ребята там, все гибнут от врага, жертвуют собой ради победы, кого-то наказывают за дезертирство, кого-то расстреливают, их жены, матери и дети, все страдают, без исключения» «Все для фронта, все для победы» как лозунг, забивающий последний гвоздь в крышку чьего-то гроба - от этого никуда не денешься. Конечно, Эйжбета как и все, хочет чтобы советский союз победил, однако больше всего на свете она мечтает, чтобы Володю вернули домой, к ней, прямо сейчас, живым и невредимым. И она готова укрывать его ценой собственной жизни, прятать от бесстрастных чекистов, лишь бы только его у нее никогда больше не отняли. Да, не совсем патриотично, да, особисты за такие идеи могут посадить, но меньше всего ей сейчас хотелось думать о государстве. — Из наших никого не встретил. - прерывая минуту молчания, произнёс Петя. — Ни Рэма, ни Юрку, никого… — Лешка наш, в части, лейтенантом стал, - подбадривающе заметила Яна, — может, сходим завтра к нему? Сердце Эйжбеты неприятно кольнуло, она схватила игрушку со стола и принялась водить по ней пальцами, силясь скрыть внезапно возникший тремор и подступающую тревогу. — Конечно! - заулыбался парень. - Конечно, сходим, я очень рад за него. Повезло, а там на фронте, такое твориться, не каждый выдержит. Взять даже, к примеру, штрафбат: у них даже боевого оснащения нет - пушечно мясо без провизии и оружия. И главное, они отлично понимают, что не вернуться живыми, а все равно борют… Наполненные слезами глаза Эйжбеты сверкнули куда-то в пустоту, и Петя резко замолк, женщина тут же выскочила из-за стола, опрометью пускаясь к входной двери. — Мам! - кричит Яна вслед. — Не принимай всё близко к сердцу, может не везде так… — Эйжбета Даниловна, простите, я сказал не подумав! — Нет, нет, все в порядке. - дрожащим голосом отпирается блондинка, спешно накидывая на себя пальто. — Вы сидите, сидите… — Ну, м-а-ам! - жалобно протянула дочь, принимая безуспешные попытки остановить женщину. — Ничего, я…приду…я…оставь… оставьте меня! Она не помнит, как спускалась по лестнице, как расталкивала томящихся в коридорах людей, и как бежала по заледенелой тропе вдоль дома. Помнит только, как остановилась у поля и подняла голову вверх, подставив лицо падающим хлопьям снега, пока из глаз срывались ручьи горячих слез. Никто не слышал ее истошного вопля, не видел истерики, от которой сбивалось дыхание, не знал, как больно пульсировали сосуды в ее голове. Только она и впервые белесый от чистого снега горизонт. Силясь совладать с эмоциями, Эйжбета попыталась сделать глубокий вдох, не вышло — морозный воздух сковывал легкие. Нервы сдавали и она сжала руки в кулаки. Что-то хрустнуло. И только когда по пальцу скатилось что-то теплое, женщина перевела заторможённый взгляд, на снег, окрашенный в ярко алый цвет, а затем вздрогнула, и посмотрела на свою, уже разжатую руку. В какой момент этот несчастный игрушечный снегирь оказался у нее в руке? Она не помнит. -Где бы ты сейчас ни был, я тебя дождусь…- с придыханием говорит Эйжбета, осторожно вынимая осколки из ладони, — будь она проклята эта война… Володя, я тебя все равно дождусь…слышишь меня?! Дождусь! И ты живой будешь. И замуж я за тебя пойду. И Новый год у нас будет веселым. И мы рядом будем. Потому что ты мой. А я твоя. Потому что, я люблю тебя. Люблю! «— Знаешь, чего я хочу? - нарушая таинство тишины, спрашивает Добров, пальцами выводя узоры по ладони Эйжбеты. — Чего же? — улыбается она, пряча смущенный взгляд — Хочу видеть тебя в белом платье. — мечтательно говорит лейтенант. — Всё еще веришь, что под венец меня поведёшь? — Да… вот станешь моей женой, и я буду самым счастливым» Своё белое платье она начнет шить в апреле сорок пятого. Нет, не потому что про Володю появятся какие-то известия, или он вдруг приедет, нет. Совсем наоборот. Она будет стоять у вагонов с утра до ночи, а он так и не придёт. И ужасная мысль о том, что он все-таки мертв, даст свои плоды. Если бы ей, пять лет назад сказали, что начнется вторая мировая, она бы не поверила. Если бы тогда ей сказали, что в сорок лет посреди бомбежки она встретит мальчишку любящего ее всем сердцем, она бы расхохоталась. Если бы сейчас ей сказали, что война закончилась, а Владимир Добров, жив и находится в Саратове, она бы отдала за это всё. Белое платье, сшитое самой и для себя, станет знаком ее нерушимой надежды. А, «несмотря ни на что, и вопреки всему» станет пожизненным девизом, весомее любых прогосударственных цитат. «— Мне и умирать тогда не страшно будет, зная, что я в жены тебя успел взять. — А ты собрался умирать? — Ты ведь понимаешь, время сейчас такое… - с сожалением произнес Добров. — Какое? - с прищуром спросила Эйжбета. — Ну… — Значит так, товарищ лейтенант, - возмутилась блондинка, мгновенно отскакивая от мужчины, — Нет никакого «такого» времени! И мертвый муж мне не нужен, понял? Она стояла посреди комнаты и грозно командовала, как полководец, а Добров тепло смотрел на нее, и видел, как маленькая испуганная девочка, пытается не допустить мысль о неизбежном. Минуту спустя, он поднялся с кровати и, протянув руки к Эйжбете, осторожно прижал ее к себе. Женщина закрыла глаза и закачала головой, еще крепче вжимаясь в лейтенанта. — Я понял. - прошептал он, довольно улыбаясь. — Что? - нервно переспросила Эйжбета. — Что ты понял?! — Всё. Ты согласна выйти за меня, при условии, что я стану долгожителем, потому что война не оправдание для моей смерти. — Да…- тихонько прошептала она, — куда бы ты не шёл, вернись оттуда живым, хорошо? — Хорошо. - сам не веря, но всё так же улыбаясь, ответил он, целуя женщину в висок.» Девятое мая сорок пятого. Это был первый день в ее жизни, когда она была по-настоящему счастлива и глубоко несчастна одновременно. — Мам, мы уезжаем уже послезавтра, представляешь? Так быстро это случилось… может, ты все-таки передумаешь и поедешь с нами? — Янин, не говори ерунды. Вы у меня молодые, красивые, вам свою жизнь налаживать надо, без мам и пап, жить в своей квартире, вести свой быт, я не хочу вам мешать. — Эйжбета Даниловна, вы нам не помешаете. - донесся бодрый голос из коридора. — Ну вот, еще один, Петь, ну у тебя-то хоть должна голова работать… — Ой, так и скажи, что мы просто тебе надоели. - усмехнулась дочь. — Конечно, - наигранно заулыбалась женщина, — я так долго ждала момента, чтобы от вас отдохнуть. — Ну, ну…- хитро глянул на Эйжбету Петр. — Ладно, девчонки, мне еще с ребятами увидеться надо, я пошел. — Мам, - осторожно начала Яна, как только муж исчез из виду, — наш городок еще много лет будут восстанавливать, здесь толком ничего нет, а там и квартиру Петьке уютную дали и мы рядом, почему ты хочешь остаться? Эйжбета подняла глаза, изучая потолок, мысленно приказывая слезам не катиться вниз, помешкав с минуту, она как можно задорнее произнесла: — Потому что хочу, наконец, пожить для себя. — Это всё до сих пор из-за него, да? Немой ответ. Хотя по выражению лица матери и так всё было понятно. Конечно из-за него, иначе зачем прозябать в этом разбомбленном городке? — Давай мы о чем-нибудь другом поговорим, хорошо? — Ма, я понимаю, ты пыталась, держалась, ждала его, но… оставаться одной здесь? Конец мая, страна отпраздновала победу, и большинство ребят вернулись домой. — Большинство, но не все. - сглатывая ком в горле говорит женщина. — Да не вернется он уже, понимаешь?! — Нет, не понимаю! - вскрикнула та. — я НЕ понимаю! Поставь себя на мое место, что бы ты делала, если бы Петр еще не вернулся? Не ждала бы? Развернулась и уехала при первой возможности? — Нет… — Нет, вот именно! И дело тут знаешь, не в возрасте, опыте или мудрости прожитых лет, дело в любви. Мы с тобой обе любим один раз и без остатка, а мне его долюбить не дали! У меня его отняли, и молчат. Два года все молчат. И пока будет хоть малейший шанс, я отсюда не уеду! В доме повисла тишина. Яна осмысливала суть сказанного, силясь принять выбор матери. — Я просто очень боюсь за тебя… — А ты не бойся, все хорошо будет, - успокаивающе произнесла Эйжбета, — посмотри, ты у меня такая хорошая, у тебя прекрасный муж-герой, у вас будет своя квартира недалеко от Москвы, все хорошо ведь. — Если он вернётся, вы приедете к нам? - с надеждой спросила Янина. — Когда, он вернется, - поправила ее мать, — мы приедем к вам. Дети уехали. Новые дни пробивались сквозь пепелище еще не оправившегося Саратова. Новое время. Только для Эйжбеты ничего не изменилось. Всё то же изнеможённое ожидание, да опустелая библиотека, в которой она задерживалась допоздна, вычитывая книги, дабы хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей. Он помнил другую весну, с ярким солнцем, пением птиц и цветущей под окнами сиренью. Но сейчас, повсюду царила пронзительная тишина, тучи нависли над мрачным небом, и дождь, то и дело срывался на город, казалось, в воздухе еще остался запах стали, пороха и смерти. Думать о прошедших событиях «там» в зоне огня, совсем не хотелось. Может когда-нибудь, лет через десять, ему и захочется рассказать в своих мемуарах, о войне, о победе, ранениях, страхе и смелости, горе и радости, но пока, от любого, невольно всплывшего, воспоминания, по коже шёл колючий мороз. — Здравия желаю, товарищ капитан! - бодро произнес пробегающий мимо паренек. Он проводил парня недоуменным взглядом, а затем про себя усмехнулся - конечно, это ведь он капитан, с негнущейся от тяжелого ранения ногой, но зато весь в орденах, и тремя нашивками на гимнастерке. Прямо по курсу узкой улочки, подобно маяку, виднелся дом, мужчина чуть улыбнулся, и прибавил шаг, на мгновение, задумавшись, как сложилась бы его жизнь, если бы не этот «маяк». «Вероятно, я бы не выжил или сошёл с ума, где-нибудь в окопе» - мысленно произносит он, нарочито обращая внимание на каждого, почтенно кивающего ему, прохожего. Он остановился у подъезда и мечтательно вздохнул, проникаясь ощущению будто и не было всех этих лет. Будто он просто сел на поезд, в зимней одежде заключенного, проехал пару станций и вышел в весенней форме капитана. Интересная штука память, она может стереть все плохое, а затем вернуть это с пущей силой. Поднявшись в подъезд, он бегло осмотрелся, и метнувшись ближе, провёл пальцами по старенькой двери, сердце его вдруг защемило, судорожно выдохнув, он поправил ворот гимнастерки, и аккуратно постучался. Странно, никто не открыл. Он постучался снова. Никого. Еще одна попытка. Тишина. Он хорошо помнит свои чувства, когда «там» к его горлу приставили нож. Сейчас эти чувства были идентичны. Нервно сглотнув, он подошел к соседской двери. «Янка, наверное, на работе. А она… может на рынок пошла, но я шел по рынку, ее там не было, я ведь искал….», «Может, что-то случилось? Может, приболела? Может, ушла к другому? Может, разлюбила?», «Конечно, разлюбила. Она же не будет тебя вечно ждать, Добров, три года прошло, она вообще, наверное, думает, что тебя расстреляли…», «Может, отец что-то знает? Может…» — Здравствуйте, вы что-то хотели? - прервала поток его мыслей девушка, осторожно выглядывающая из соседней квартиры. — Добрый день, а вы не знаете, где Эйжбета? — Хм, извините, а кто такая Эйжбета? — Как? - пораженно спросил он, и огляделся, словно убеждаясь, в верном ли подъезде он находится. — Ваши соседи, пятая квартира, семья Вербицких, у нее еще дочка, Янина. В легких стало не хватать воздуха. — Аа, погодите, Яну знаю… так они же уехали. — Как уехали? - опешил Добров, от услышанного, кровь прилила к лицу, и он, пряча глаза, пошатнулся. — Куда? Все происходящее казалось нереальным, далёким и крайне жутким. — Понятия не имею. - равнодушно хмыкнула соседка — У вас есть какие-нибудь контакты с ними? - с надеждой спросил капитан. — Может они оставили почтовый адрес? — Молодой человек, мы переехали сюда совсем недавно. Ступор. Только заходившие на его скулах желваки, выдавали состояние. Он сделал несколько шагов назад, и остановился, не чувствуя под ногами пола. «Как же так?» только и крутится в голове. Захотелось курить и разбить кулаки об стену. «Как же так?» Достал сигарету, вдохнул сизый дым, стену не тронул. «Два года адского пламени, боли, страданий и веры, два года ожидания и тяги к жизни, что бы сейчас, какая-то незнакомка сообщила, что она уехала.» Разочарование… оно имеет железно-кровяной привкус и животный страх. Сейчас спектр его разочарования был таким многозначительным, что Добров физически ощущал, как ему на душу положили неподъёмную гирю. Разочарование в себе, в войне, в несправедливости законов, в жестокости, в несбывшейся мечте, до которой сегодня оставался один шаг, между дверью и порогом ее квартиры. Он не винил Эйжбету. Он бы никогда ее ни в чем не обвинил. В конце концов, она имела полное право изменить свою жизнь в лучшую сторону. И если сейчас она счастлива с другим, то он, неотвратимо любящий ее человек, должен принять ее выбор и отпустить. Так почему же он до сих пор здесь? Почему не ушел еще час назад, а вместо этого в сотый раз вышагивает строевым маршем квадрат лестничной клетки? Да не было у него сил уйти. Была только глупая мысль - «А вдруг…» «Вдруг, она еще здесь?» Надежда…такая странная вещь. Ты продолжаешь надеяться даже, когда все твоё нутро говорит сдаться. Второй час. Добров стоит, лбом упершись в раму окна. Её здесь нет. - отчаянно вторит мозг. Её здесь нет. - вслух безэмоционально говорит он. «Пора идти», «Хорошо», «Сейчас…еще минуту», «Еще секунду и пойду» Ее шаги среди толпы он мог узнать с закрытыми глазами. А сейчас в непривычной тишине обветшалой коммуналки, его сердце вдруг забилось в ритм стука чьих-то туфель. Добров тут же обернулся и замер. Это была она. Эйжбета Даниловна Вербицкая. Его Эйжбета. Такая же красивая, такая же маленькая и хрупкая. Лицо она будто невзначай прикрывала платком, а глаза были опущены в пол. Она была такой печальной и такой удручённой, что даже не заметила Доброва. А он, то ли от переизбытка эмоций, то ли от изумления, не мог пошевелиться. Он открыл рот, чтобы окликнуть женщину, но не смог, словно разучился говорить. Эйжбета подошла к своей квартире и принялась торопливо искать ключи в сумочке, как вдруг остановилась, словно что-то почувствовав, и затаив дыхание, медленно обернулась. -Прости, я немного задержался… Эйжбета ахнула, приложив пальцы к губам и… издала смешок, затем еще один, и еще. Это была истерика. Добров тут же подскочил к ней и, подхватив, крепко обнял, а она уткнулась головой в его плечо и заплакала, громко и навзрыд. — Живой…живой…- вторит она, целуя капитана в губы, в щеки, лоб, пока слезы падают на его гимнастерку. — Господи, как я рада…. — Живой конечно, - спокойно говорит он, силясь сдержать собственные эмоции. — Ты же мне умирать запретила, вот я и пришел. — Ты правда здесь? - взахлеб вопрошает Эйжбета, вглядываясь в омут глаз Доброва. — Может я сошла с ума? Может это все сон, Володь? Капитан слегка усмехнулся, и чуть отстранившись, обхватил руками лицо женщины и осторожно, почти невесомо коснулся ее нежных губ, завлекая в настоящий, такой долгожданный поцелуй. — Вот видишь, не сон….- прошептал он, прижимая Эйжбету к себе. — Я так долго тебя ждала. - с надрывом шепчет она в ответ. — Так долго, а теперь ты здесь. — И больше никуда не денусь. — А больше, я тебя никуда и не отпущу. - наказала блондинка, хватаясь за руки Доброва. Они стояли с закрытыми глазами посреди разбитого подъезда, как в центре всего мира, не желая выпускать друг друга из объятий, впитывая всеми фибрами души, такой вожделенный, и такой заветный момент их встречи. — Я тебя люблю. – прошептал Добров. — И я тебя… очень. Никогда еще они не были так счастливы как сейчас, лежа в постели, слушая стук собственных сердец в унисон друг друга. Добров думал, о том, как же ему повезло, о том, что ради Эйжбеты он готов на все, а Эйжбета, склонив голову на грудь Доброва, благодарила судьбу, за то, что он жив, за то, что им дан шанс, прожить эту жизнь вместе. — Послезавтра идем в ЗАГс. - уверенно заявил Владимир, прежде чем провалиться в сладкий сон. — А почему не завтра? - с явной претензией спросила блондинка, вызывая довольную ухмылку на лице мужчины. — Я хоть сейчас готов, но нам ведь еще нужно купить тебе белое платье. Эйжбета лучезарно улыбнулась, и чмокнув Владимира в губы, весело произнесла: — Не нужно. Оно вон, в шкафу висит, приготовленное. — То есть? - с удивлением спохватился Добров. — А ты что, думал, я два года, сложа руки сидела? — Неужели ты уже тогда знала, что я вернусь? — Не знала. - прикрывая глаза прошептала Эйжбета. — Но очень сильно верила… Их маленькая квартирка, больше напоминающая лачугу, отныне казалась им дворцом, в котором царили покой и любовь. Больше они ни в чем и не нуждались. А на кухонном столе, в чудом сохранившейся вазе, теперь всегда стояла неувядающая сирень. — Ну как? - спрашивает Добров, с нежностью глядя на Эйжбету. — Я даже поплакать успела, здесь все наши воспоминания, все эмоции и чувства… — Значит в целом, все в порядке? — Да, но…- с сомнением начала женщина, — дорогой муж, почему нашу историю ты закончил на сирени в сорок пятом? На дворе, уже сорок девятый, куда ты еще четыре года дел, м? Владимир расхохотался от подозрительного тона жены и приобняв ее, ответил: — Я решил, что основная суть нашим потомкам будет ясна. — Что бы потомки, придумали невесть что о нас, после сирени? — Хорошо, я понял, давай что-нибудь еще запишем. Эйжбета хитро глянула на Доброва, и подсев к нему на колени, начала ловко печатать: «…В 1949 году они переедут в Москву, поближе к отцу Владимира, и к дочери Эйжбеты, обзаведутся светлой и просторной квартирой, пишущей машинкой, и ласковой кошкой по имени Удача…» — А как же собака? - встрял в ее поток вдохновения мужчина. — Нет, Володя, собака в квартире это кошмар. — Ладно, но когда мы купим дачу, на берегу озера, у нас будет собака. — А мы собрались покупать дачу? — Ну, если нам квартира, когда-нибудь, надоест. — Мм, я поняла вас, товарищ капитан. - фамильярничала Эйжбета и мимолетно поцеловав губы Доброва, продолжила. «…Когда-нибудь, они заведут красивого черного терьера, Володя будет обучать его командам, а Эйжбета…» — Овчарку. - поправил мужчина. — Терьера. — Ты специально, да? — Что вы, ни в коем случае. - наигранно ахнула блондинка. — Все, я иду на крайние меры! - отчеканил Добров и принялся щекотать Эйжбету — Ай, подожди-и... - сквозь смех просит женщина, перехватывая руки капитана, — Ну, дай допишу, там чуть чуть осталось. «…А Эйжбета, будет нянчиться с внучкой…» — Стоп! - прервал ее Владимир и нахмурился. — Какая внучка? — Ну такая, - хитро заулыбалась женщина, — хорошенькая. Добров на секунду задумался, а затем ошарашенно посмотрел на Эйжбету: — Погоди, Янина беременна что-ли? — Да-а… - довольно протянула блондинка — И ты молчала?! — Так, спокойно. — скомандовала Эйжбета, замечая вырывающееся наружу эмоции Владимира, — Это сюрприз… - оповестила она, медленно двигаясь к выходу из гостиной. Добров тут же подскочил со стула, а Эйжбета ринулась от него в другую комнату. — Я тебя сейчас съем! — Ну попробуй, молодой дедушка. - съязвила женщина. — И попробую! - пригрозил Владимир. — Мам, это мы. - неожиданно донесся голос из прихожей. — О! - выскочил из-за угла Добров. — Привет, будущие родители, проходите. — Привет, а где мама? - сходу поинтересовалась девушка. — А мама…эм, прячется от меня. — Вот видишь. - обратилась удивленная Яна к Петру. — А ты говоришь, ребенка на них иногда оставлять, они вон, сама еще как дети. — Это точно, - усмехнулся Петр, обнимая жену, — но зато какие счастливые… Они ничего не обещали друг другу. Но тогда, в страшном сорок третьем, в их последнюю встречу, каждый, мысленно поклялся, быть рядом, во что бы то ни стало.