оставленное позади

             Когда Билли вышла на палубу, императрица Эмили Колдуин снимала с себя рубашку.       Билли, с трубкой во рту, только удивленно уставилась на нее. Пальто уже комом лежало на досках, сухих от солнца и соли. Императрица выправила рубашку из брюк, ухватилась за низы и подняла руки, стаскивая ее через голову. Оголился бледный живот, слегка очерченный прессом, такой по-женски изящный, что от него не хотелось отводить взгляд. Шелковый бюстгальтер остался.       Императрица, казалось, не заметила Билли. Она наклонилась, скинула небрежно сапоги, затем потянулась к брюкам, расстегнула ремень, пуговицу, молнию и решительно стащила их со своих стройных ног. Она была худа, красива, в этом не могло быть никаких сомнений. Билли наблюдала, растерянная, увлеченная и мрачная, потому что — она должна была сказать что-нибудь, пошутить, задать вопрос. Но у нее не нашлось голоса. На самом деле ей нравилось то, что она видела, и нагота императрицы поразила ее так же, как и расстроила. Такая красота… трудно было вспомнить, когда Билли задерживала взгляд на самой себе, на своем собственном теле. Плоть давно ощущалась так же, как металл пистолета. Нужно было ухаживать за ним, чтобы механизмы работали. Никакого иного назначения у него не было.       Эмили, вероятно, сама не знала о себе этого. Сама не осознавала, для каких целей она была так красива. Прихорашивалась ли она во дворце? Купала ли любовно свое тело в пене и маслах? Короткое время на «Падшем доме» показало Билли императрицу серьезной и игривой, мрачной и легкомысленной. В ней было что-то от девочки, любящей силу, бег, драки и истории о морских чудовищах, и от женщины, уважающей собственную красоту.       Билли прислонилась к дверному проему. Молочная кожа императрицы сияла на солнце. Изгибы позвоночника, лопаток, бедер, ягодиц, икр казались мраморными, мягкими, но в то же время сухими и полными силы. Движения ее мышц, суставов, костей завораживали, когда она протянула руку и вытащила из волос заколку, а затем начала плести косу, которую связала лентой, что носила на отмеченной руке.       Все еще не оглядываясь, Эмили положила руки на перила, потом перекинула через них одну ногу, другую. Билли подумала окликнуть ее, но не стала. Императрица явно знала, что она делала.       Эмили вскинула руку, затем с силой, данной ей Бездной, оторвалась от корабля и погрузилась со звучным всплеском в воду. Билли подошла к борту и опустила локти на перила, вглядываясь в лениво покачивающиеся зеленоватые волны. Солнце пекло. Карнака вдалеке казалась зеленым полумесяцем, обнимавшим корабль. Из нее зубом торчал этот необыкновенный пик Шиндейри, рассеченный надвое как будто некой природной силой. Шахтеры дохли там чаще, чем крысы.       Билли ждала. Трубка дрожала в ее руке, и она глубоко вдохнула и выдохнула, презирая себя за эту слабость лишь отчасти. Она была слаба, она знала это. Она была женщиной, которая наполовину жила воспоминаниями, потому что только там было что-то хорошее. К этой слабости она привыкла. Но императрица, вся изящная, сильная, небрежно красивая, цельная умом и телом заставила ее вспомнить вещи, которые не стоило воскрешать в памяти. Ради собственного благополучия.       Когда Эмили, наконец, вынырнула, Билли докурила и вытряхивала пепел из трубки в море. Императрица протянула руку и вытолкнула себя из воды, с силой приземлившись на перила фальшборта. Вода стекала с нее, блестя на солнце, белье чуть съехало, оголяя одну грудь и ложбинку меж ягодицами. Волосы тяжело висели, с них текла струя, шумно капающая на доски палубы.       Тогда Эмили заметила Билли. Билли приподняла брови, не зная, что сказать. Ничего сухого и ироничного не было у нее на языке, а если и было, то не срывалось.       Эмили криво улыбнулась и подняла руку, в которой скрежетала китовая кость с вырезанным на ней оккультным символом Чужого поверх линий звездного неба.       — Там была руна, — просто объяснила императрица и спустила ноги на палубу. Она подняла свои брюки, рубашку и плащ и скомкала их под мышкой, а затем прошла мимо Билли, все еще неловко улыбаясь, однако без всякого стеснения, даже не поправив белье.       Когда палуба опустела, Билли почувствовала тошноту. Этот яркий карнакский день показался ей чужим, отвратительным, хотя она так много путешествовала, что везде чувствовала себя как дома — или никогда не чувствовала себя дома. Она подумала насыпать еще табака в трубку, но не стала. Ее голова как бы сама опустилась на раскрытые ладони, и она спряталась от мира, от реальности, в которой императрица была столь красива, подвижна, изящна, ловка, как никогда больше не могла быть сама Билли. На память невольно приходили воспоминания о Дейрдре, но — и это было самое худшее в воспоминаниях, — они походили лишь на безжизненные сребрографии, картины, имеющие смысл, но неподвижные и не несущие истины, искаженные умом и временем, — только впечатления, а не подлинность. Они с Дейрдре… о, сколько всего могло ожидать их в будущем, сколько между ними было уже, прежде чем она погибла. Глядя на море, Билли с ужасом и горечью поняла, что скучала по женскому телу, близкому, знакомому и понятному. Что за этой тоской ее собственное тело перестало иметь значение, несмотря на все желания, которые она испытывала.       И эти руки, ноги, эти движения, исполненные той грации, которая приходит лишь с долгими годами обучения грязному делу, они были так естественны для прекрасного тела императрицы. Билли так долго училась у Дауда, а потом так долго сожалела о потерянном, что ее собственная грация начала казаться почти танцем, способности к которому она навсегда потеряла, когда лишилась руки. Зрение значило для нее не так много. Она могла бы обойтись одним глазом — как в юности, так и теперь. Но рука, которой она убивала, которой могла прикасаться, которую она использовала для взлома замков и для нежности, утерянной тогда, когда погибла Дейрдре, была ей дорога. Не было ничего, что больше подходило Меган Фостер, чем эта культя, лишенная назначения. Билли Лерк никогда не могла быть такой беспомощной.       «Там была руна»… ха. Билли могла вспомнить времена, когда мечтала о внимании Чужого, мечтала о силе, могуществе метки, которой владел Дауд. И она, возможно, могла бы заслужить все это, если бы пошла до конца. Но жизнь была сложнее, и она сама оказалась сложнее, чем представляла себе.       Однако это ощущение, когда перед тобой нет преград, когда ты одарен способностью преодолевать время и пространство, неважно, с какой целью, — это ощущение она никогда не могла забыть, никогда не могла от него по-настоящему отказаться. Жизнь может ввести человека в ритм, убаюкать бытом, посредственностью, обыкновением, но там, за привычным делом, за связями, за заботой о том, что поесть и чем расплатиться, у человека всегда будет эта жажда, если он однажды познал всесилие Бездны. То, как легко императрица использовала свои дары, вызвало… не зависть, но тоску. Ту же тоску, что утраченная рука, ту же тоску, что близость и любовь Дейрдре.       Билли потерла раненый глаз и подняла голову, глядя на Карнаку. Отсюда был виден Аддермирский институт, даже дворец Абеле, но в то же время все казалось таким далеким, опустелым. Она бы не добралась туда. И все же она была здесь, помогала добраться туда кому-то другому. Неужели все, что она могла, это поддерживать тех, кто был сильнее, важнее, способнее? Никогда прежде она не ценила никого выше себя, но лишения загнали ее в яму отчаяния, которую было так легко вскрыть…       Она ударила кулаком по перилам и оттолкнулась от них, выпрямляясь. Разве это не было тем приливом отчаяния, который накатывал спустя неопределенное время, как бы напоминая о том, что она забывала и подавляла? Всего лишь часы по сравнению с неделями. Она могла пережить это. Затем она обернулась и увидела, что императрица забыла свою заколку для волос на одном из ящиков. Билли протянула руку, забрала заколку и направилась на камбуз. Рано или поздно императрица захочет это вернуть.