Влюблённый художник.

***      Отопление ещё не дали, а пробирающийся сквозь старые окна ветер только больше превращал однокомнатную квартиру в холодильник.       В этом году осень не щадила никого.       Он сильнее натянул рукава старого потрёпанного коричневого свитера на кисти рук, словно это могло спасти.       Чайник второй раз за последний час неприятно свистел, заполняя пространство этим мерзким звуком, который, ударяясь о невидимый барьер, никак не мог проникнуть в голову.       В мыслях кружились образы вперемешку с бытовыми вопросами.       В один момент его взгляд скользит по светлой коже плеч, в другой - он думает о том, что спустя месяц всё же стоит хотя бы протереть пыль, собравшуюся горкой на книжных полках. Но было слишком сложно думать о порядке в первый день, когда ему удалось подняться с кровати и даже выглянуть в окно, лишь на пять минут приоткрыв плотно скрывающие до этого момента свет тяжёлые шторы.       Взяв кружку он слабо дернул уголком губ от тепла, коснувшегося ладоней и помчавшегося прямо в грудную клетку. Через пару мгновений вернулся в комнату и опустился на стул, моментально подгибая одну ногу.       Чай стыл на тумбочке, пока его хозяин медленно натачивал карандаш канцелярским ножом, бездумно уставившись на белый, только натянутый холст.        Когда со всем необходимым было покончено, он вздохнул. В голове почти опустело и наконец можно было начинать что-то делать.       Тихий гул ветра приятно разбивал тишину, не мешая - помогая концентрироваться на тонких линиях.       Лишь спустя пару часов, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а живот предательски начало скручивать от голода, он разогнулся. Взгляд бегал по наброску, подмечая каждый недостаток и каждый лишний штрих. На секунду в голове пронеслось проклятое «остановись и выброси это, как и всегда», но он лишь пару раз моргнул прежде, чем подняться, борясь с отвратительным ощущением ватности тела, и, прихватив с собой кружку, направится снова на кухню.       Мягкий почти оранжевый свет старой настольной лампы ласкал глаз и создавал иллюзию тепла.       Поел он быстро, даже слишком, абсолютно не горя желанием уделять этому драгоценное время. Будто мольберт мог ревновать и злится, просиди он лишние три минуты за столом.       Впервые опуститься на простынь и прикрыть глаза не хотелось даже с наступлением поздней ночи. Он сидел, словно в куполе из своих чувств, отрезанный от всего мира, и то ли восхищался чужим телом, ненасытно гуляя по нему взглядом, то ли пытался грифелем написать свою любовь, такую нежную, искреннюю, почти неземную.       Вся его жизнь сократилась до пары квадратных метров - он, тумбочка с очередной кружкой черного горького чая и холст, на котором уже аккуратно расположилась полупрозрачная фигура.       Можно было бы сказать, что это - уже шедевр. И не ошибиться. Ведь для него всё, связанное с обладателем фигуры, было идеальным, божественным. Но внутри хотелось большего. Хотелось придать краски, найти тот оттенок, который сможет вселить жизнь, поделить её напополам с художником. Мокрая ткань ласково лежала на бёдрах, прикрывая и одновременно осторожно украшая. Хрупкие плечи напряжены, крича от беспомощности. Взъерошенные волосы слабо касаются, щекочут шею. Челюсть сжата в попытке подавить все чувства.       Он закрыл глаза, замерев в сантиметре от чужого лица.       Бессознательно нашептывал о красоте, о том, что будь его воля он бы возвёл статую в центре города, показал бы всем божество, что скрывается на серых улицах, о том, что любит, так, как никогда и никого, как никто не умеет, от том…       Слеза одиноко скатилась, бесшумно проскальзывая под одежду, впитываясь куда-то в грудь, слово возвращая чувства туда, где им лучше бы оставаться.        Состояние почти не отличалось от того, в котором он пребывал ранее. Он всё ещё не хотел выходить из дома, на полках всё ещё скапливалась пыль, чашки продолжали плесневеть в старой раковине, полотенца продолжали валяться на полу. Лишь один уголок был живым тут - лампа не потухала, тюбики краски ежечасно меняли своё положение, а холст с каждой секундой расцветал, становился краше, хоть поначалу и продолжал под определенным углом отражать потерянность автора. ***       Уголки картины были настолько реалистичны, что спросонья он сам подумал, что прикрепил клочки обожженной по краям бумаги, и удивился.       Ему нравилось. Нравился каждый прорисованный изгиб тела, каждая складка на ткани, каждая, даже еле заметная, родинка, каждая трещинка на губах, каждая волна светловолосая локона. Нравилось настолько, что не мог оторвать взгляд, будто за полтора месяца работы не нагляделся, не рассмотрел каждый миллиметр.       Хотелось раствориться в реальности и появиться в том мире, чтобы была возможность - вновь - коснуться кожи, очертить - губами - слегка выпирающие ключицы, провести ладонью от шеи к низу живота…       Он ещё раз придирчиво оглядел колонны на фоне, убедившись, что они на своём месте. Рассмотрел пьедестал, на который возвёл статую. И только после вернулся к углам. Верхний левый. Ткань плотно лежала на закрытых глазах. Голова слегка повёрнута, шея красиво напряжена, ключицы выступают, светлые локоны едва ли не касаются плеч, родинки мелкой россыпью украшают шею… Верхний правый. Прямая спина, руки связаны льняной веревкой, но так, что минимум пару пальцев может пролезть. Нижний правый. Правая нога слегка впереди, стопы словно выкладывают букву “Т” — или, как могли бы сумничать танцоры - недоведённая третья позиция ног. Нижний левый. Подтянутый живот, тонкая, слишком заметная, талия, слегка попавшая в этот кусок картины полупрозрачная, из-за воды, ткань. Картина завершена. ***       И он сможет. Возможно, через неделю, вновь подняться с кровати, зарядить телефон и набрать менеджеру.       Он сможет сделать так, что о выставке, содержащий всего одну картину, заговорят.       Он сможет даже провести открытие.       Сможет узнать о том, что нужный человек приходил и лично смотрел на полотно. И он сможет пережить это, не заплачет, не побежит узнавать чужие чувства. Обязательно сможет.