Часть 1

      - Да! Теперь мы окончательно потерялись!       - Мы потерялись?       - Конечно! Чтобы найти место, которое находится там, где никто не знает, нужно попасть в место, о котором никто ничего не знает! ***       Черная Жемчужина - огромный корабль. Незаметное в ночи судно сорока метров в длину, десяти - в высоту, с тридцатью двумя двенадцати-фунтовыми пушками. Восемнадцать на пушечной палубе и четырнадцать на верхней. Бортовой залп - шестнадцать пушечных ядер общим весом сто девяносто два фунта. Легка в маневренности благодаря системе весел на нижней палубе. На Жемчужине нет носовых и кормовых орудий, что необычно для пиратского корабля. Зато у нее есть флаги. Черные, чернее самой ночи. Если потушить все огни, судно будет незаметно в ночи.       Капитан любил свой корабль. Никогда язык его не поворачивался назвать его “посудиной” или “корытом”, пусть даже иронично. Любая попытка умалить значение его корабля отдавалась в его сердце раздражением. Душа пирата целиком и полностью принадлежала этому судну. Этому судну и волнам, которые, словно по ветру, несут его. Он был влюблен в море так, как никогда не был влюблен ни в одну из прекрасных дам, которых встречал, и, казалось, ни одна из них не была способна засесть в его сердце так же глубоко, как Жемчужина, вместе с которой он готов был умереть.       И однажды умер. Умер, но не жаловался, поскольку смерть ему подарила юная леди, которой таки удалось отыскать для себя место в душе капитана Джека Воробья. ***       В тайнике у Дэйви Джонса было даже...здорово. Какое-то время, конечно. До тех пор, пока тяжелое многотонное судно не пошло по сухой земле, передвигаемое живимы камнями. Но Джек не удивился. Его вообще давно ничего не удивляло. Не озадачило его и появление членов корабля там, где их априори быть не должно. Ну, что ж, мерзкий слизняк с щупальцами, вероятно, разозлится возвращению капитана. Это радовало.       - Тио Дальма! Гуляешь напропалую, а? Ты привносишь в любой бред сладкий оттенок кошмара.       - Он думает, мы ему мерещимся.       - Уилл! Ты здесь, чтобы я помог спасти тебе какую-нибудь бедовую даму? Нет? Тогда ты здесь быть не должен. Тебя нет!              - Джек, это реальность. Мы здесь, чтобы спасти тебя.       Отвечать Элизабет он не спешил. Мило, конечно, но спасать, кажется, нужно их, ведь у них нет корабля. А у капитана всегда есть.       - И на минуту вас нельзя оставить без присмотра, как дети малые, - Воробей в привычной манере ходит по суше, пытаясь удержать равновесие даже здесь, - да и вообще: стану я набирать такую команду! Четверо из вас пытались меня убить. Одной даже удалось.       Уилл смиряет вопросительным взглядом растерявшуюся мисс Суонн. Что ж, у них будет время это обсудить.        ***       Ветер ежесекундно смахивал заплетенные в дреды волосы с лица назад. Морской воздух полностью пропитал одежду и, вероятно, даже кожу пирата. Сегодня прохладно. Сегодня уже поздняя ночь. Сегодня уже завтра.       Джек держит ладонь на дереве штурвала, не желая прилагать усилий, чтобы отпустить его. Он стоял бы так днями и ночами, не сводя глаз с горизонта. Пират терял свой внешний облик рассеянности и вечной шутливости в момент, когда его ладонь нежно обхватывала рукоять штурвала корабля. И в кого же он превращается? Наверное, он становится утренним черным кофе без грамма сахара, заваренным крепко и потому ставшим горьким, он становится дымом, попавшим в легкие сквозь табачную трубку и дарящим тепло, разливающееся по венам. Он - это постоянный запах моря, шум волн, пиратская песня, пьянящий ром. Он - это смех, движение и свобода. И все, к чему он прикасается, становится свободным, и все, чего он хочет, он получает...       ...По крайней мере, так считала Элизабет. И была точно уверена в своей правоте. И была уверена в каждом своем поступке.       Ну, возможно, не в каждом.        К примеру, она не знала, правильно ли то, что прямо сейчас она не может отвести от капитана взгляда, а ноги сами несут ее ближе к шканцам. Она просто хочет попробовать... порулить. Ничего более.       Джек замечает ее, оторвавшись от созерцания отчетливого созвездия только тогда, когда она ступает на первую ступень.       - Разве юные леди не должны уже видеть десятый сон?       - Не спится, - Суонн наконец преодолевает этот бесконечно долгий подъем и становится рядом со штурвалом, оглаживая его. Дерево гладкое. Будто лаком покрыто.       “Совесть мучает?” - Но Воробей сдержался. Не стал язвить.       Под сиянием звезд локоны девушки приобретают цвет самого моря. Джек помнит, какая она в лучах солнца: будто нежный цветок, распускающийся под первыми весенними лучами. Ее волосы, словно золотые ленты, мягкими волнами спадают на девичьи плечи. Такими же волнами, которые заботливо несут Жемчужину. Фарфоровая кожа, словно лепестки свежесорванной розы. Хочется ощутить запах, прикоснуться. На шее кожа будто бы светлее тона лица. А ниже ключицы, грудь, талия, ноги. Прекрасна, будто дочь морского владыки. Пират и не знал, что способен на подобные описания чужой внешности. Но точно был уверен в том, что каждое ее движение, каждый вздох, сопровождающийся плавным подъемом ее груди - это мягкий прилив, приносящий заветную влагу на засохший под солнцем песок.       - Можно за штурвалом постоять? - Элизабет постаралась сделать вид, что это занятие сейчас интересовало ее больше всего на свете.       - Можно, - Воробей отошел, позволяя девушке занять свое место и сомкнуть пальцы в тех же местах, где касался он сам.       Суонн будто бы ощутила всю тяжесть корабля в собственных руках. Штурвал был тяжелым. Почему она думала, что он в разы легче?       Она осторожно попыталась повернуть его вправо, но сразу почувствовала чужие руки на своих ладонях:       - Не двигай его. Я разрешил постоять, а не поуправлять.       - И в чем же удовольствие, просто стоять, не управляя?       Джек лишь ухмыльнулся на это.       - Не переставай спрашивать себя об этом, и однажды узнаешь ответ.       После этого они несколько минут стояли в тишине. За все это время капитан лишь снял собственный сюртук и надел его на плечи девушки, которая сразу почувствовала тяжесть и тепло чужой одежды. Для этого от убрал свою ладонь с ее. Затем снова положил. Контролировал. Наверное.       - Прости, Джек, - сердце девушки пропустило удар, стоило ей сказать это, а тело бросило в холодный пот. Словно она делала что-то преступное.       - А? Не понимаю, о чем ты. А, ты за то, что сожгла весь наш ром, когда мы оказались на острове? Дорогая, конечно, мне было сложно забыть об этом, но...       - Ты знаешь, о чем я, - Элизабет развернулась, чтобы смотреть в карие глаза напротив. И почему в темноте их так отчетливо видно?       Джек улыбнулся, как он любит: показывая все тридцать три зуба.       - Ты знаешь, что самое опасное для мужчины в желанной женщине?       Этот вопрос был, пожалуй, последним, что Элизабет ожидала услышать.       - И что же?       - Ее способность заставить его потерять разум похлеще любого рома, и неважно, как холоден его ум. И ты, милая, показала это на конкретном примере.       - Джек..       - О, и знаешь, что самое смешное? - капитан подходит на шаг ближе, наклоняется к лицу застывшей девушки, чувствуя ее дыхание. Прямо как тогда, когда подобное действие закончилось наручниками, застегнутыми на запястьях Воробья, - Мы не перестаем хотеть ту даму, которая нас обманула.       Ей - английский черный чай температурой ровно шестьдесят пять градусов, который она будет пить не менее двадцати минут, поданный в красивом дорогом фамильном сервизе. Ему - остатки горького рома, разлитого на земле в осколках бутылки, из которой сделали розочку.       Сердце Элизабет забилось чаще, слоило ей услышать сказанное. Джек только что буквально сказал все напрямую. И она не знала, стоило ли ей... переспрашивать о некоторых моментах.       - Ну хватит. Ты же не погиб. Или обиделся, пират? Ни за что не поверю.       - Обиделся? Я, знаешь ли, только рад своей смерти, ведь перед тем, как оставить меня на съедение собачке Дэйви Джонса, ты подарила мне поцелуй. Вот только хочется знать... не стыдно?       - Я уже сказала, что не стыдно.       - Раз так, - он снизу вверх пробежал глазами по юному телу, - то я, считай, забыл. О, вот только, если надумаешь убить меня еще раз, то я не против. Только попроси у меня прощение за это заранее. Так же, как ты сделала это в тот раз.       Кажется, в моменте Элизабет осознала, что Воробей никогда не отказывался от возможности флирта с ней. Да и она сама... сколько раз она давала повод капитану начать делать это? Сколько раз она, пользуясь своей женской сущностью, пыталась выбить что-нибудь из Джека с помощью бесстыдных заигрываний? “Захочется узнать, насколько это сладко”. “Уже хочу знать, как это сладко”.       И основывались ли эти поступки исключительно на разуме, или же горячее, молодое девичье сердце также имело место в приятии этих решений?       Тот поцелуй перед тем, как сесть на шлюпку и соврать, что Джек остался, чтобы дать шанс... ведь он был сладок, да, миледи?       Ладно, Элизабет, прими это. Дочь губернатора, воспитанная в приличнейшей семье, по уши влюблена в грязного, заносчивого и эгоистичного пирата.       Признаться самой себе, конечно, страшнее всего, но...       ...но капитан стоит непозволительно близко. Точно так же, как тогда. И, кажется, готов быть убитым точно так же, как тогда, лишь бы перед вечными муками в аду хотя бы миг насладиться ею.       И девушка вместо слов просто приближается ближе к мужчине и в блаженстве сливается с ним воедино. Кто хотел этого больше? Господи, вероятно, сами волны хотели этого. А желанию моря нельзя отказывать, иначе оно может разозлиться.       Джек обхватывает ладонями лицо Элизабет, целуя ее более напористо, слегка прикусывая верхнюю губу, касаясь чужого языка своим.       Он спускает руки на ее тонкую, словно горлышко бутылки, талию, заставляя развернуться и опереться спиной о перила чуть правее штурвала. Тяжелый сюртук падает с хрупких плеч, но Суонн не чувствует холода в объятьях капитана. Ее тонкие руки блуждают под чужим жилетом. Ткань рубашки тонка, пальцы ее ощущают тепло мужского тела под тканью.        Губы Воробья плавно меняют положение, переходя к шее девушки. Бледная кожа тут же покрывается румянцем в тех местах, где оказался язык пирата. Одновременно с этими ласками ладони капитана поднимаются по талии вверх и обхватывают груди девушки. Сжимают их, заставляя Элизабет издать первый невинный вздох.       Пират, разве ты можешь дарить свою настоящую любовь кому-либо, кроме моря? Разве ты можешь ласкать любовницу, которая занимает твои мысли не одну ночь? Разве ты можешь быть привязан к женщине?       Ну а ты, Элизабет? Пристало ли тебе не выпускать пирата из своих мыслей? Разве ты можешь променять порядочного жениха на одного из пиратских баронов? Разве это не стыдно для девушки твоего уровня - выгибаться в руках пирата, пока он покрывает поцелуями твою шею?       Нет. Это не пристало им обоим. Однако же они делали это, и уже не могли прекратить.       - Напомни, что мы делаем? - Джек отстраняется от сладких губ и тут же жалеет, что сделал это, - мы готовимся к войне с Летучим Голландцем, которым управляет лорд Катлер Беккет?       - Мы... наслаждаемся тем, чем можем перед тем, как вступить в войну и, может быть, погибнуть. А еще ты порочишь мою честь.       - Надо же! А ты, я смотрю, и не против.       Волны хотели воссоединить их. Теперь волны хотят, чтобы они были еще ближе. И Жемчужина, наиболее сильно покачнувшись на одной из них, позволяет им понять это.       - Но если ты попросишь меня еще лучше, я никому об этом не расскажу, - Джек придвигается к девушке еще ближе и чувствует хватку на запястье. Прямо там, где расположена метка.       Элизабет разворачивается и уходит, ведя Воробья за собой. Они идут в каюту капитана. Джеку нравится ее напористость. А Жемчужина так и продолжает покачиваться.       Элизабет толкает мужчину к запертой двери, оказываясь к нему ближе чем когда-либо. Уже без капли застенчивости она снимает с него жилет, выкладывает ненужное оружие и расстегивает ремни. Тяжелый компас на поясе ударяется о ее руку.       Капитан улыбается краешком губ в поцелуе. От Элизабет пахнет морем. Морем или самим Джеком?       Он осторожно шагает вперед, заставляя любовницу делать размеренные шаги назад, пока она не достигнет стола. С правого плеча уже слезла ткань, и капитан целует открывшийся участок бархатной кожи, одновременно пробираясь на спину и отыскивая замочек, который тут же расстегивает. Белое платье медленно сползает с нежных плеч, оголяет ключицы, грудь, живот.        Джек широко проводит ладонями по гладкой коже, и холодный перстень на его пальце заставляет тело девушки покрыться мурашками.       Капитан бесстыдно сжимает обе груди в ладонях и касается из языком. Юную Элизабет сразу бросает в дрожь. Как руки грубого пирата могут дарить такую ласку и нежность? Тонкие ножки девушки обхватывают талию Джека, когда ее спина касается холодного стола. Воробей, пристально следя на эмоциями Элизабет и впитывая каждый ее стон и вздох, не слышит даже журчания волн.       Такое бывает редко. Очень. Только тогда, когда он невероятно чем-то увлечен. И не было в мире ничего, что завлекало его так сильно, ровно до этого момента.        До момента, когда в его сознании осталась лишь тонкая девушка, ее стоны, руки, груди, живот, ее ноги вокруг ее талии. До момента, когда в его сознании осталась чистейшая любовь без примесей какой-либо грязи и пошлости.       Мужчина опустился поцелуями вниз живота девушки и выпрямился.       - Хочешь, дорогая?       - Да.       Элизабет подняла ногу и коснулась своего капитана там, где еще полчаса назад было бы непозволительно. Коснулась и убедилась: Джек хочет не меньше.       Заботливо расстегнутый заранее ремень позволил быстро, без лишней суеты оказаться полностью свободным как от одежды, так и от морали. Хотя, пираты всегда были свободны от морали. Сейчас - особенно.       Капитан оказался совсем рядом с девушкой. В самом прямом смысле этого слова - ближе было просто некуда. Он накрыл ладони Элизабет одной своей и зафиксировал их над ее головой. Второй рукой он касался ее талии, вбиваясь в нее и одновременно придерживая, чтобы хрупкая девушка и ерзала так сильно вверх и вниз.       Но Элизабет была не против. Вверх-вниз, влево-право, без разницы. Абсолютно без разницы в данную секунду, когда каждый толчок сопровождался взрывом эмоций и выступающим на коже потом, когда каждое движение заставляло кричать и просить о большем, когда тепло чужого тела и чувство наполненности приносили небывалое наслаждение. Капитан был как никогда нужен. Физически необходим, чтобы не умереть.       И пират ощущал то же самое. Ощущал, ощущал и ощущал до тех пор, пока ноги его практически перестали держать тело, пока из горла не донесся тихий стон, и он вышел, заливая семенем живот девушки и тяжело дыша.       Элизабет лежала без сил. Из окна донесся уже знакомый влажный ветерок. Ноги сводило в приятной неге. Чувство полной удовлетворенности заполнило грудь.       - Юная леди, вы только что растлили меня. Не стыдно?       - Стыдно, что не сделала этого ранее, капитан.       Джек позаботился о девушке.       Затем позаботился еще раз. И еще раз. И еще очень много раз, пока это не вошло привычку. Пока полностью не осознал, что наравне с морем он любит еще и одну прекрасную златовласую девицу.