***

Взгляд отца кажется задумчивым, и от этого кипящая внутри прогорклая ярость поднимается ещё сильнее. Это почти невыносимо. Непривычно и слегка унизительно. "Да какого чёрта!" Гакушу замахивается коротко, чувствуя, как его перетряхивает, как внутри гудящей пружиной скручивается страх и вместе с ним — азарт, и сразу же — предвкушение; эта нервная дрожь прошивает его аж до пальцев на ногах. Движение руки почти инстинктивное, помимо рассудка, и где-то внутри, на фоне, словно смотря на всё со стороны, Гакушу твердит себе, что не сделает подобного. Он не из таких. Он не поддаётся эмоциям настолько. Он, в конце концов, не опустится до этого. Потому что это мелко и убого. Потому что он не на это рассчитывал, он не... Или, в любом случае, его отец должен увернуться — на этом годами стоит их мир. Хотя бы теперь? Хотя бы так? Гакушу ясно видит, почти предчувствует с облегчением быстрое движение, которым тот откатывается в сторону, почти осязает пустоту под пальцами. Всё будет хо... (это уже оправдание). Звук пощёчины кажется оглушительным в тишине домашнего кабинета, разлетается звонко и тонет в складках тяжёлых штор. Гакухо всё ещё лежит на месте, не закрывает глаз, только веки чуть опущены. Это какое-то новое спокойствие, от которого Гакушу мутит. На щеке его отца проступает отпечаток ладони, а второй не видно, второй он теперь прижимается прямо к ковру, мотнувшаяся голова лежит почти расслабленно, устало (так не должно быть). "Да ты!" Что это, что это, что это, — бьётся в голове болезненным речитативом. Отказ, означающий, что он, Гакушу, не стоит борьбы, ничего из себя не представляет как противник? Какой-то новый неразгаданный урок, что-то о том, где предел его терпения, какова цена всем его порывам и стараниям? (я не стану, я не стану, я не такой как...) "Ты!" Гакушу скалится. Он чувствует, как пустеет голова и как всё тяжелее молчать. Присутствие отца ощущается иначе, и это почти пугает, то, что душащего холода нет прямо сейчас, безжалостно напоминает о давнем, далёком, растаявшем. (Когда эти руки были тёплыми и осторожными, были самым уютным и безопасным местом в мире, когда эти глаза искрились весельем и бесконечной заботой, когда отцовский шарф пах морозом, а звёзды светили им двоим ярко, и название каждой можно было узнать просто спросив его — того, кто, как казалось тогдашнему Гакушу, знал всё на свете). (Не было, не было, не было, он сказал им всем, что отец всегда был таким, он сказал, что никогда не лжёт, он же...) "Зачем ты это делаешь?" — растрёпанный, чудовищно уставший — сейчас это так ясно видно, это должно быть его поражением, но чувство торжества почему-то всё не приходит к Гакушу, вместо этого так страшно, что хочется проблеваться прямо на ковёр — отец лежит на полу совершенно расслабленно и, кажется, ждёт, пока Гакушу разойдётся как следует. Чуть поводит плечами, едва поворачивает голову (щека у него всё ещё горит, это видно). Сволочь. Гакушу должен встать и уйти или хотя бы отдышаться. Собраться. Он должен. Гакушу хочется вздуть этого ублюдка куда как сильнее, аж руки сводит. Гакушу хочется просто прижаться к нему прямо тут, как когда-то в небывшем, и одновременно — забиться в угол и не видеть на этот раз, хотя здесь нет ничьей крови на полу и на стенах, нет ничьих стонов в воздухе. "Потому что тебе это нужно". Это бесит, это стыдно, это неправильно, Гакушу не нужно это странное сочувствие, не нужно это непривычное, другое спокойствие, противно пахнущее смирением, но искушение — искушение оказывается непосильно. Удар, и ещё один, и ещё, и ещё, и снова. Это бездарно, так не должно быть, но он чувствует, как что-то прорывается наружу, жжёт и почти гасит зрение. "Ты хоть знаешь, как это!" Гакушу яростно сгребает и мнёт воротник чужой рубахи, чувствуя себя щенком, который пытается трепать зубами крупного зверя. Напряжение выжигает изнутри, плещется желчью, раздирает горло. "Тебе это нужно". Он знает, что да. Это обидно, потому что он чувствует уступку, а уступка оскорбительна. Но Гакушу знает, что не в состоянии остановить подступившую волну, пускай это тоже доказывает его несовершенство. И он говорит, говорит, говорит — взахлёб, выплёвывая прожитое как горькую траву, выхаркивая налипшую изнутри горечь — и это отвратительно, потому что это разрывает на части. Как жалко, едва ли не хуже, чем все удары, не встречающие ответа. В конце концов очередное обвинение, кажется, застревает в его пересохшем горле, и Гакушу замолкает. И смотрит, смотрит, смотрит. На скуле у Гакухо медленно наливается синяк, губа разбита, носом идёт кровь, но взгляд всё такой же задумчивый и глаза кажутся ясными. Гакушу тянется вперёд, больше не трогая воротник и не пытаясь ударить. Часть его хочет просто коснуться знакомого лица, которое кажется почему-то более живым. Медленно, осторожно — всё-таки даже отцу должно быть больно. Нет, это не то. Смыкая руки на чужом горле, он с оглушающей ясностью чувствует под пальцами дыхание и биение крови. Глаза отца чуть расширяются — это не удивление, это просто от небольшого, только начинающегося недостатка воздуха. Гакушу замирает, заворожённо ожидая, наполняясь предчувствием хватки, сминающей, дробящей запястье или сразу всю кисть, небрежно выворачивающей сустав — его отец поднимает руку, и нет, снова не то. Только чуть касается его предплечья почти ободряющим жестом, затем с лёгким усилием вдыхает и наставительно поднимает палец, старая привычка педагога: "Если закончишь — позвони Коясу, он поможет разобраться с мелочами. Достаточно надёжный человек и дело знает". Прикончишь меня — позвони поверенному. Это почти действительно смешно. “Смотри, смотри: опять эти упыри жалобы подают — что, и на этой неделе? Я думал, г-н Такаши выписал им запрет на... — таким запретишь, пожалуй!" — Гакушу снова слышит эти перешёптывания судейскийских, в их голосах ему помнится такая забавная обречённость. То, что происходит, слишком просто, дёшево и неинтересно — говорит он себе, это именно та причина, по которой его пальцы так медленно сжимаются, слишком медленно. Правда. Честное слово. Он ещё не победил, но его отец уже столь многое проиграл. Это, говоря по совести, изрядно задевает — он, Гакушу, должен быть тем, кто обеспечит настоящий, безусловный проигрыш. Гакухо смотрит — всё ещё спокойно и с оттенком интереса, ждёт. Хотя судя по тому, как дрожат его ноздри, ему всё сложнее удерживать это возмутительное, неподходящее к ситуации равновесие... и сдерживать привычку — Гакушу знает по себе, у него тоже есть привитые инстинкты хорошего бойца, и сейчас у его отца они должны работать вместе с неумолимо-человеческим стремлением жить. Так что Гакушу всё ещё вполне, вполне может отправиться в полёт до ближайшей стены, если позволит себе и дальше... Колебаться. Его отец вряд ли будет доволен, если Гакушу отступит. Это жалко. Злость мешается с досадой и другим, мутным, ещё плещущимся где-то внутри как грязная вода. Это всё тоже никуда не годится. Гакушу дышит медленно, тяжело и неглубоко, почти с осторожностью, как будто это ему не хватает воздуха. Ему действительно всё это нужно — даже такое безобразное, сродни детской истерике. Даже такое ужасное с точки зрения непривычных, нормальных людей. Но надо... по-другому. Он внимательно смотрит на свои пальцы, чтобы не глядеть отцу в глаза. Вероятнее всего, тот будет разочарован. Возможно, зная его — в любом случае. Ну так что же. "Да пошёл ты". Он разжимает руки и отшатывается, садясь на пятки. Лицо и глаза горят, тишина в комнате исчезла — он не сразу соображает, что это они сами, они оба — дышат, жадно и шумно. Гакушу всё ещё не смотрит в лицо отца, только слушает его дыхание и неисчезнувшее присутствие. Всё ещё другое, непривычное что-то, но это он. Хочется залепить ему ещё пару затрещин, но руки кажутся свинцовыми. К горлу подкатывает что-то похожее на тошноту, и Гакушу вяло заваливается вперёд и набок. Только бы лицом в сторону. Он не... Не получается, кажется, он слишком устал. Это несправедливо. Гакушу борется с желанием закрыть глаза — слишком уж явное ребячество — и просто смотрит. С этого расстояния, вдруг приходит на ум, оказывается, видно, как медленно, по волоску, у отца пробивается седина. Теперь они оба просто лежат рядом на полу отцовского кабинета. Они дышат вдвоём, с края стола из опрокинутой недавно чашки капает остывший чай, на подоконнике возится какая-то глупая птица. Не-тишина после этой... этого... — Гакушу морщится, не в силах даже мысленно описать это позорное безобразие, ладно, допустим, сражения — стекает в уши как тёплая влага после купания (очень давно такое было). Непривычно. Всё ещё остаётся что-то до боли знакомое, но перемена есть, она как сдвиг всех вещей вокруг на пару сантиметров, как сквозняк, медленно проникающий в душную комнату. Тянущаяся передышка кажется почти мирной, и это тоже смутно беспокоит. Гакушу обнаруживает, что успел неосмотрительно закрыть глаза. Очень близко — или, может, это только сказывается напряжение, но он чувствует знакомый запах. Это почему-то успокаивает, как когда-то в другой жизни, и Гакушу недоволен. Его инстинкты подводят его. Этот дом много лет был полем боя, и он не уверен, что это изменится, а потому расслабляться... Может быть, они оба просто устали. Или буря, бушующая сейчас вокруг, слишком велика, чтобы отвлекаться на привычные, почти обязательные, попытки вцепиться в близкое горло. Или — и то, и другое. Он открывает глаза и встречает внимательный взгляд отца. Одна из многих неприятных ситуаций, но сейчас это не работает. Гакушу созерцает следы своей вспышки на его лице. Это... неудобно, хотя не сказать, что совершенно неприятно. Он вздыхает и выплёвывает: "Если ты открыл в себе какие-то новые склонности, то тебе достаточно было просто выйти на улицу". Голос хрипит, и шпилька получается так себе. Отец поднимает бровь и чуть морщится. "В этом я не вижу пользы". Гакушу не спрашивает, какая польза в том, что только что произошло. Это явно было... принятое решение. "Потому что тебе это нужно". Он почти чувствует желание поёжиться от того, как странно отец сейчас использует их общий язык. Но это... ясно. Это почти похоже на извинения. Понятные им двоим, а не что-то обще-книжное. Почти забавно. Наверное, надо по-другому. Кто угодно скажет так — губы растягиваютя в ухмылку, и хочется облизнуть их, во рту пересохло. "Даже я не могу сделать что-то и заново, и точно так же", — замечает отец. Он всё ещё смотрит и всё ещё думает. Как будто обрушившийся катаклизм только погрузил его в какое-то нехарактерно умиротворённое состояние. Что-то созерцательное. Издалека это смахивало на апатию, и, честно говоря, основательно пугало — по мнению Гакушу, мир определённо закончится в тот день, когда этот человек действительно откажется от своего вечного движения. И всё-таки теперь ясно: движение всё ещё есть. Кажется, все эти недели он безостановочно решает для себя какую-то задачу. И миру, в какой бы ярости он ни пребывал, останется только смириться, когда Асано Гакухо оконччательно подведёт итоги. Гакушу вздыхает. Невозможно повторить прожитое. Невозможно просто вернуться, это правда, всё правда, как бы ясно и неуместно ни вспыхивала сейчас память об утраченном. У себя и друг у друга они есть только такими — всё, что осталось. И всё-таки он всё ещё хочет — ненадолго — прижаться поближе.