Herr der Vergiftung

Родерих никогда не считался мстительным, но и всепрощающим он тоже не был. Он жил по классическим законам Стран, подчиняясь им почти полностью. Именно почти, как и все другие. Этим он и не выделялся, Австрия и был обычным. Старался таковым быть. Но иногда его маска слетала, обнажая всю его подноготную и все его настоящие эмоции. В конце концов все Страны являются людьми и имеют всё то, что имеют и они. Эмоции, чувства, эмпатию. Все они не являлись исключением, лишь дополнялись тем, что они становились сильнее, когда ими наполнялся их народ. Если всё население страны хочет революцию, то Страна пойдёт перед ними и устроит её, если народ хочет казни монарха, то Страна станет палачом. Не всегда, они ведь не лишаются разума и своих мыслей, но чаще всего. Страны не стоят рядом с правителем, они воля народа и всегда стоят с ним. По большей части. И, всё же, они люди. Изменённые по прихоти Природы, но полностью им соответствующие. А значит и такая эмоция как ярость им известна. Австрии тем более. Именно по этой причине он и устроил бал в Мирабеле для одной известной ему особы. Нежной, статной, умной и острой на язык, милом ангеле с чертами демона и титулом графини. Он мог бы назвать это любовью, пока не присмерил сердце и не понял, что его использовали. Оказывается, что Катарина фон Брейнер-Нусдорф обладала не только красотой и умом, но и хитростью настоящей гадюки. Она умудрялась творить козни прямо за его спиной, прячась за Родерихом и в его постели, когда что-то шло не по плану, прикрывала лицо и говорила, что находится в отношениях с эрцгерцогом Эдельштайном. И, логично, что это убирало любые проблемы. Она могла творить что хотела и творила это, не давая никому даже шанса сообщить об этом самому Австрии. Десятки убийств, насилие, грабежи... Слишком большой список, который чуть не раздавил Родериха. Но этот список он выкинул в топку, а затем решил избавиться и от самой проблемы, которой было плевать на законы. Для Катарины её желание и было законом, и даже Эдельштайн не мог этого изменить. Для неё он был лишь удобной подушечкой и веером, с лёгким добавлением приятных вещей в постели. И это злило. Не до желания избить или как-то унизить, а до желания отомстить. С шиком, помпезностью и победной улыбкой на губах. В конце концов назвать графиню человеком получалось с натяжкой. После всего того, что Родерих узнал, тем более. Катарина вместе со своей шайкой — иначе назвать этих... аристократов не получалось — предпочитала человеческим развлечениям и просвещению избиения и унижения простолюдинов. Лишь из-за того, что они не достойны даже дышать в их присутствии, и вся их цель — это обслуга тех, у кого есть голубая кровь. И именно поэтому кроме избиений до потери сознания и возможности работать дальше, шайка Катарины насиловали женщин, девушек и даже ещё не достигших подросткового возраста детей, а после либо убивали, либо бросали в грязь. И даже пожаловаться кому-то люди не могли, в таких случаях фон Брейнер-Нусдорф грозила, что позовёт Эдельштайна, и тогда этим людям несдобровать. По итогу Катарина со своими друзьями получали удовольствие, а простые люди лишались жизни или эти жизни были искалечены по желанию монстров с дворянскими титулами. Это шокировало, удивляло и даже пугало, но в конечном счёте это выводило из себя. До дрожи и горького привкуса неисполненной мести на корне языка. И месть Родерих решил устроить. Красивую и помпезную, как и положено аристократам. Катарина от бала своего любовника — бывшего, но на тот момент ей это было неизвестно — не отказалась, как и её друзья. Один из самых лучших дворцов Вены приветствовал своих гостей, которые так удачно прибыли на праздник — День рождения Катарины. Великолепное совпадение событий, которое Австрия упускать не собирался. И он не упустил, заказав лучшие вина и закуски ради праздника. Пышные платья, лоснящиеся ткани, блеск сотен свечей — всё ради мести. Даже не мести, а отмщения. Всё ради неё. Исключая только нарядом Родериха, ведь он должен поддерживать свой внешний вид для титула. Одно тянет другое, так что соответствовать он обязан. Но это не сложно, исключая лишь обязательный корсет, не сильно-то и мешающийся под тканью ментеноновой рубашки с жабо. Всё облегающее и в то же время воздушное, будто он и не живой человек вовсе. Но это лишь неподготовленные сутулятся, поправляют воротники, кривляются из-за давления корсета и постоянно задевают жабо или воланы , чем пачкают часто дорогую ткань. Неудивительно, что Эдельштайна считают мастером. Рукава чисты. Всегда. Даже в ситуациях, в которых они не могут оставаться белоснежными. Даже при условии, что он врач, а врачебный этикет велит иметь на фартуке максимальное количество нелицеприятных жидкостей . На этот этикет он плевал с высокой колокольни, за что и заработал свою славу вопреки. Фон Брейнер-Нусдорф со свитой не опаздывает даже на секунду, приходя вовремя. Все её друзья и знакомые заполняют большую залу, перенимая бокалы с вином у снующей тут и там прислуги. Никто даже не замечает странную улыбку на губах, когда последний бокал, отделанный золотом и камнями, попадает в руки к Катарине. Лишь слуги понимают всё и прячутся в тенях, как только надобность в них пропадает. Родерих поднимает собственный бокал, громко и торжественно поздравляя Катарину с праздником, желая ей всего самого наилучшего и делая совсем неприметный намёк на удачное замужество. Кто-то тихо, но довольно смеётся, кто-то переговаривается, но в итоге все поздравляют графиню с Днём рождения, а затем опустошают бокалы. Мысленные часы в голове Австрии начинают свой суровый, но чёткий отсчёт. Люди общаются, веселятся, поздравляют именинницу, улыбаются и смеются, не обращая внимание на время, и лишь когда мысленные часы останавливают свой ход и наступает пора первых танцев, начинается само шоу. Родерих незаметно улыбается, закинув ногу на ногу и подзывая слугу, свободно выставив руку. В ладонь спустя несколько секунд опускается бокал с прохладным напитком, который Эдельштайн пригубляет наслаждаясь видом падающих прямо на пол людей, шокированно сжимающих собственные горла и животы. Единственным стоящим в зале человеком остаётся шокированная Катарина. — Нравится шоу? — спрашивает Родерих, и в его голосе нет никаких интонаций. Ни довольства, ни гнева, ни весёлости. Полная и жестокая пустота. — Ч-что? Что ты наделал?! — Я? То же, что и ты, Schatzi, — Австрия встаёт с кресла с видом победителя. — Показываю ваше место. — Ты их убил?! — взгляд графини мечется по лежащим телам, а голос звенит истерикой настолько сильно, что Эдельштайн бы поморщился от боли в ушах. Мог бы, но не хочет. — Ты же умная девушка, Катарина, — намекает Родерих, заставляя фон Брейнер-Нусдорф оглянуться и всмотреться получше. Все живы. Пусть и не находятся в сознании и чистоте, но жизнь в них ещё есть. Австриец ведь не убийца, пусть и отравитель. — Вот, так уже лучше. А теперь сними маску невинного ангела, потому что я знаю всё. — И что же ты знаешь? — голос истерички режет сталью. Да, вот это уже настоящая Катарина. Хладнокровная и жестокая женщина, а не нежная девушка. — Будто я сделала что-то не так! — Что ж, в слепоте тебе не откажешь, — Родерих едва заметно двигает головой, вновь отпивая вино из бокала. — А теперь встань на колени и извинись. Желательно от всего твоего сгнившего сердца. — Хмф! — бросает девушка, а затем быстро разворачивается, шурша юбками, но сделать шаг ей не позволяет скручивающая желудок боль, которая заставляет её упасть на колени и пустить несколько слёз, стирающих идеальный макияж с ангельского личика. — Не ты ли угрожала простым людям, что за любое их слово или ошибку ты позовёшь меня и тогда им будет очень плохо? — каждое слово чеканный шаг, который в пустоте огромной комнаты звучит слишком оглушающе. — Так вот он я, — Эдельштайн опускается на одно колено и берёт лицо Катарины за подбородок, впиваясь ногтями в нежную кожу. — И я пришёл, чтобы вам было плохо. Хотя, нет. Даже не так. Я пришёл, чтобы вас покарать. — Думаешь, что моя смерть так просто сойдёт тебе с рук? — фон Брейнер-Нусдорф злобно шипит, но вся её спесь пропадает при спокойной и ужасающей улыбке. — Я не собираюсь тебя убивать. Никто здесь не умрёт. Но я превращу вашу жизнь в Ад. Знаешь, что было в этом бокале? — перед лицом девушки появляется скрытая хрусталём и драгоценными камнями переливающаяся красная жидкость. — Яд. — Правильно. Но это не простой яд. Он не убьёт никого из вас. По крайней мере не сейчас и даже не через месяц. Вы все будете страдать так долго, как решат ваши тела. Вся ваша красота, стать и сила исчезнут, и вы умрёте дряхлыми и беспомощными стариками, в то время как другие люди вашего возраста будут становиться лучше. И я буду смотреть, как вся твоя красота исчезнет за морщинами, которые не смогут скрыть никакие крема, — глаза Катарины в ужасе раскрываются, как и рот, который Родерих силой захлопывает. — Никто даже не посмотрит на тебя так, как смотрели до этих пор. Никто не будет называть тебя красавицей и бриллиантом рода. Все будут жалеть тебя, а за глаза называть дряхлой и бесполезной старухой. Все твои портреты ты сама же уничтожишь, как и разобьёшь все зеркала, лишь бы не видеть своё отражение. Ты останешься одна, — девушка безмолвно плачет, пытаясь вымолвить хоть слово. — И тогда я приду за тобой. Я буду смотреть, как ты будешь стоять передо мной на коленях, умоляя о прощении и милосердии, как перед тобой стояли все те люди, которым ты в этом отказала. Австрия, встаёт, бросая девушку на пол, наблюдая, как она заходится слезами и, заикаясь, просит о прощении. Но Родерих не видит в этом искренности, лишь страх. Страх за всё, что есть у графини Катарины фон Брейнер-Нусдорф. Но никакой просьбы о прощении и мольб. Эгоизм и страх, только и всего. — А как же..? — среди заикания спрашивает девушка, заставляя Родериха улыбнуться. — Твои шавки? — Эдельштайн пихает носком сапога лежащее близ Катарины тело. Её самый послушный подельник и любовник, который исполнял все самые мерзкие вещи. — Этот умрёт. Прямо на твоих глазах. Он захлебнётся собственной кровью меньше, чем за полчаса. Все же остальные исполнят то, что я сказал тебе. Увидимся, Катарина. Родерих не сдерживает свой довольный смех, когда слуги резко гасят все свечи в зале, оставляя людей в полной темноте. Он обязательно увидится с ней, когда она будет мучиться в самой страшной агонии, которую она заслужила.