...и о смерти земли.

      Её трясёт — всё эта чёртова хладная вода, заставляющая недовольно ёжиться и прижимать колени к груди теснее; ей тяжело — словно кто запер её сердце и душу под толщей водной, оставив задыхаться; ей страшно — никто ведь ещё не догадался, не так ли? Пусть народ очень далёк от правды — без сомнения, она станет последним Гидро Архонтом.       Как ведь такое ничтожество сможет держать в узде целый регион? Как сможет править всеми этими людьми, неосознанно, но отчаянно хватающихся за подол белых одежд, даже не понимая, что она не о-н-а? Как поможет предотвратить худшее из бедствий, что, если свершится, принесёт упадок не только в Фонтейн, но и в остальные регионы? Это слишком большая ответственность. Это слишком страшно. Слишком больно, если она не справится.       И она... уверена, что не справится. Она почти что сломлена; почти обезумела, теряя себя настоящую спустя столько лет.       Это трудно — невыносимо трудно; найдётся ли хоть кто-то достаточно умелый и совершенный в своём искусстве менять маски и личности, оставляя на них маркировку; разбираясь в том, кого и когда нужно играть; кто он на самом деле? Разве это возможно — не потеряться средь всех тех ролей, которые от неё хотят видеть окружающие?       Кому поверят больше — всемогущему Архонту или той жалкой неудачнице, упрямо прячущей свою раздробленную душу ото всех? Ответ казался очевидным.       Она сильнее сжимается, кажется, становясь и вовсе незаметной — но прожектор прямо посреди сцены не позволяет ей настоящей укрыться от множества мысленных взглядов: каждый час, минуту, секунду на неё смотрят тысячи глаз с блеском неподкупного интереса; почти гадающих, какое шоу устроит их божество под ареной справедливости.       И ведь она впрямь была под ареной — на тоненьком-тоненьком канате, едва удерживающая баланс; имеющая понятие, что кто-то с платформы напротив зажигает спичку, дабы спалить дотла маленькую нить надежды, и без того выскальзывающую из её рук. Вот ведь... Бездарная; не может даже собственную веру в светлый финал поддерживать — что уж говорить о народе страны правды и закона...! — Ты хорошо справляешься, — Бархат е-ё голоса нарушает странную тишину в голове; отвлекает от внезапно вставшего механизма, разрушающего самого себя. — Осталось совсем немного.       Но она даже головы не поднимает — она не справляется; не выдерживает. Она ведь ничем не отличается от них — как она может быть в их глазах чем-то великим и могущественным, если не может даже для себя показаться чуть менее бесполезной? Как же истинное божество этого не понимает? Это не имеет смысла... Это просто не имеет смысла. Это не может иметь смысла.       Она здесь одна; даже глядя в собственное отражение и видя там кого-то ещё, "божество" уже не пытается верить. Лишь боится того, что разочарует Фокалорс ещё сильнее, даже если до этого её грудную клетку распирало от гордости. Хотя куда уж там...! Величайшее творение природы — сама Архонт, никак не та фальшивка; заглушка, поставленная на место главы.       Даже присутствие истинного божества не отвлекает бедную океаниду от множества мыслей: о том, как слаба; о том, как ничего не выйдет; как будут страдать люди, сгинувшие в Великом потопе, что точно произойдёт по её вине — маска-то дала трещину; начала крошиться на глазах всех, прямо в её дрожащих руках.       Безысходность и невыносимый ком в горле уже которое столетие мешали начинать день сразу — а не с бесконечного потока слёз; без обвинений в свой адрес; без очередного разбитого о пол зеркала — лишь бы не видеть то, к чему привёл этот затянувшийся спектакль. А привёл он к...! — Фурина, ты совершенна.       Совершенна...? Нет, она её с кем-то путает.       Касаются белые руки её трясущихся ладоней, забирая с них солёные слёзы. Да всё улыбкой мягкой одаривает её Фокалорс – точнее то, какой её запомнила "Архонт".        — Только тебе под сиду претворить этот план в жизнь.       Под силу? Ей...? Ты ведь поможешь мне, правда? Поднимайся, Фурина. Нас ждут на последний суд.