Алкоголь и бинты на полу

      "А что я мог разрушить? Только самого себя."       Валентин Пикуль — Я не понимаю, как ты смог с аутоагрессией залететь в ребуху. Я алкоголик, и понимаю, что это нужно лечить,— среди тишины и запаха выветривающегося алкоголя в комнате где-то во мраке раздался юношеский голос, он отдавал хрипотцой после очередного выпитого стакана дешёвого алкоголя с банки, — но как можно получать удовольствие от того, что ты наносишь себе вред? Только недавно вернулся, но принялся за старое. — Всё просто.— последовал ответ, голос такой же юный, но если попытаться прислушаться, то тоже отдавать хрипотцой после цунами пролитых слёз где-то в углу одиночества, — Когда я это делаю, то испытываю чувство облегчения, словно с каждым днём уходит груз, будто меня все простили. Чувство опустошённости всегда лучше ощущать в ванне, чтобы спрятаться от всех и дальше испытывать чувство вины.       Сидеть на подоконнике ночью, где-то в дальнем районе от центра, в общей маленькой квартире – это как оградиться от мира сего. В своей квартире закон не писан, в своей квартире преобладает чувство опасности на каждом шагу, бутылки из-под спиртного уже не помещались в мусорные пакеты, а бинты десятками в пачках лежали в шкафу ванной комнаты. Но это так привычно, а привычка превращается в зависимость. Прям как страшный сон детства, что решил превратиться в реальность далеко за пределами детского мира.       Алкоголь снова плеснут в организм Чуи, бледные руки с видными венами уже не могли крепко держать очередную банку дешёвого пива из магазина через дорогу, а погасшие со временем глаза с минимальной концентрацией глядели на руки человека, с которым ему не повезло жить под одной крышей. Но он услышал ответ, для них обоих этого было достаточно, чтобы понять, что бинты на руках не идут Дазаю, как и его зависимость видеть новые раны на своём теле. Но оправдание для всех всегда одно: "Ничего, меня поцарапала дворовая кошка". Даже если все знали, что таковых там нет. — Никогда тебя не пойму. — Признался Чуя после последнего финального глотка, но после банка безжалостно полетела на пол к другим. Их так лень убирать. — Тебя попытались изменить, но кажется это невозможно. — Говорит мне это алкоголик. — Дазай не медлил с ответом, а его хриплый смешок даже не скрылся от слуха сожителя. – Ты пытался себя изменить, но кажется это невозможно.       Банки на полу и использованные бинты рядом с ними– такое тяжёлое напоминание о том, насколько человек может разрушить себя зависимостями.       Один-один.       Так было всегда, так будет до конца, а конец приближался на своих четырёх тонких крепких лапах, словно зверь из книги про фантастические приключения, которые уже давно пылятся как подставка для сломанной ножки шкафа.       Хоть в их недорогом районе и горел один единственный фонарь на детской площадке, он смог бы осветить даже уголки человеческой тёмной души, добраться до источника и без труда устранить. Настолько яркий, настолько отталкивающий, что Дазаю пришлось закрыть погасшие глаза цвета тёмного кофе или древесной коры, чтобы не ощущать эту неприятную боль и чтобы не смотреть на опустевшую улицу. Улица напоминала Осаму о всех тех опасностях, которые можно встретить, когда завязываешь очередные раны на теле белоснежными бинтами. А Чуе улица была как нечто притягательное, это было то, то можно исследовать с бутылкой коньяка в руке. Но сил пить нет, организм отрицает любую жидкость, а руки устали болеть от острых предметов и свежих ожогов от сковороды где-то на уровне рёбер. Банки на полу и использованные бинты рядом с ними– такое тяжёлое напоминание о том, насколько человек может разрушить себя зависимостями. — Завтра твоя очередь за уборкой.— Чуя хрипло пробормотал что-то, откинув голову с рыжими волосами с окрашенными в чёрный кончиками, на холодное стекло окна, а то ли серые, то ли голубые глаза уставились на бинты руках, словно они упали гипнотизировать. — Сегодня ты пропустил свой день, аутоагрессор хренов. — Не думал, что ты знаешь такие слова, Чуя. Как у тебя мозг не отсох от алкоголя, ты же литрами его в себя вливаешь. — Дазай, не задумываясь, с отчётливой хрипотцой в уставшем голове отвечает, словно они были большими любителями поговорить. Уголки потрескавшихся тонких губ незаметно поднялись, это было что-то наподобие улыбки, получалось ужасно. — Чур свои бутылки и банки убираешь сам, чёртов алкоголик.       Два-два. Счёт в голове каждого, хотя бессмысленно. Зато мозг показывает, что не умирает, хотя давно был готов к этому, чтобы наконец оставить эти тряпичные тела без функционирования. Оно им и не надобно.