Часть 1

Шаги Роше Иорвет расслышал издалека. Прошли годы с тех пор, как их пути пересеклись впервые, но даже тогда, в самом начале, он узнал бы шаги dh'oine в темноте. Он не повернулся, только чуть подвинулся влево, освобождая место на каменном выступе. Роше прихрамывал — пройденные битвы, пережитые стычки, в которых сражались оба, тяжело давили ему на плечи, гнули спину, перешибали кости. Тихий стон боли, с которым он устроился рядом, был тому достаточным доказательством. Роше старел. Иорвет уже был стар. Он чувствовал груз прожитых лет и иногда задумывался, несёт ли человек, сидевший рядом с ним, схожее бремя. Они оба приближались к концу своих жизней, и путь этот был ускорен перенесёнными тяготами — скудная пища, редкие минуты покоя, очень много боли. Он протянул трубку, но прошло с целую минуту, прежде чем Роше осторожно её взял. Даже его руки выдавали возраст. — Мне бы следовало спихнуть тебя на землю или хотя бы послать на хер, — проворчал Роше, зажав мундштук зубами, но не пошевелился. Ни один из них не пошевелился. Нескоро, но трубку ему вернули, и Иорвет улыбнулся, когда его толкнули в плечо: Роше сидел справа от него, он всегда сидел справа. Он был единственным, кто сидел от него справа. — Сегодня я чувствую себя немного сентиментальным, — пробормотал Иорвет, не вынимая трубку изо рта. — Я видел человечество в пору его расцвета, видел, как оно расползалось по континенту, точно плесень на ломте доброго хлеба. Роше только тихо фыркнул и осторожно забрал трубку себе. — Как бы ты назвал свой язык, когда никакого другого нет? Он буквально слышал, как в голове у Роше завращались шестерёнки, пытаясь успеть за ходом его мыслей. Сам Иорвет размышлял об этом уже целый век. — Hen Llinge, — произношение у Роше всегда было ужасным. — Вернон, зачем называть язык Старшей Речью, когда это единственный существующий язык? Когда-то так было. — Сопряжение. Иорвет хмыкнул. Разумеется, кое-что Роше знал. Два старых солдата, оба сломленные, оба непригодные ни к бою, ни к миру, они нашли утешение и уверенность в тихой жизни… нет, не вместе. Не совсем. Иорвет улыбнулся, глядя на свои руки. — Когда-то на этой земле мы были первыми. Исследовали, открывали, создавали, завоёвывали. Когда-то мы были ничем не лучше людей. — Какие языки были здесь, когда вы прибыли? Иорвет не ответил. Неверный вопрос, не тот, которого он ждал. Роше подтолкнул его локтем, чтобы он снова взял трубку. — Когда здесь появились люди, они назвали наш язык Старшим. Старше тебя. Старше твоего народа. Знаешь, надо было уничтожить тех первых людей, пока их ещё было мало. Всех до единого. Роше что-то согласно буркнул в ответ. Он видел слишком много войн, был вынужден совершить слишком много зверств, был извращён и развращён собственной безоговорочной верностью, почти лишён ею человечности. Ждать исцеления придётся долго. Что ему ещё оставалось, кроме как согласиться. Иорвет привалился к нему плечом. Никогда ещё так не делал. Оба одинокие, оба оторванные от остального мира, в конце концов они сошлись, как орбиты небесных тел. Иорвет появился на пороге с небольшой котомкой и печальной улыбкой. В доме Роше было две спальни, одна напротив другой; они будили друг друга ночными кошмарами и утешали друг друга одним своим присутствием. Кто представлял собой большую опасность? Кто бы осмелился, когда второй так близко? На острие ножа жить спокойнее. Иорвет вытряхнул пепел из трубки, протянул Роше, чтобы тот набил её снова. Тот молчал, ожидая, когда Иорвет продолжит. Ждал, судя по всему, долго, потому что Иорвет вдруг заметил, что снова сжимает в пальцах дымящуюся трубку. — Какими только словами ты меня ни называл, но точно не плесенью. Это что-то новенькое. — Как ещё мне называть вид, который проникает во всё, разлагает и уничтожает? Представь только, какой пласт нашей культуры был утрачен из-за каких-то трудностей перевода. Раньше он никогда об этом не заговаривал. Роше замер. Уничтожение культуры aen seidhe всегда было болезненным вопросом, а после битвы с aen elle стало лишь хуже. Даже Роше проняло. Иорвет опёрся на его руку, мягко подтолкнул, задев его ногу своей. — У вас такое глупое название языка, глупее не придумать. — Всеобщий? — Всеобщий. Общий для всех. На котором говорят все. Кто эти все? У нас есть свой собственный язык, но на каком мы сейчас с тобой говорим? Ты когда-нибудь слышал, чтобы Золтан говорил на своём родном языке? Роше не ответил, и Иорвет снова выпрямился, выпуская изо рта густые кольца дыма. — У людей есть несколько языков… — Иорвет кивнул, чувствуя виском тяжёлый взгляд. — Но перевод… Понял всё-таки. Всегда понимал. — У тебя неплохо получается. — У меня терпеливый учитель. Иорвет старался избегать непереводимых понятий. Как объяснить их кому-то без слов? — Твои Полоски. Силас и Коротышка. Услышав их имена, Роше сжался и окаменел — потеря ощущалась остро. Иорвет развернул руку ладонью вверх и молча ждал, когда Роше стиснет её своей, широкой, квадратной. Он чувствовал, как она дрожит, но не знал, что было тому причиной — горе или последствия битвы. Роше тогда едва выжил, и тело само следило за тем, чтобы он не смог рисковать и дальше. — Название подразумевает, что этот язык является основным для всего континента, — Иорвет ткнул мундштуком в сторону города и леса, простиравшихся внизу и медленно таявших из виду в сгущавшейся темноте. — Но что оно значит? У aen seidhe насчитывалось… сколько же… шесть? Шесть полов. И они отличались друг от друга, как времена года. А сколько у нас общих полов с вами? Два? Роше издал тихий, болезненный звук, и Иорвет провёл большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Уже не первый раз Роше пользовался иллюзией уединённости, которую давала ему слепота Иорвета, и плакал в его присутствии. — Местоимения? С ними просто. Ты есть. Ты просто есть. Во Всеобщем же приходится выбирать. Он глубоко затянулся, протянул трубку Роше, повертел ею из стороны в сторону, пока у того не вырвался влажный смешок. И впрямь плачет. Иорвет слушал, как тот сделал долгую затяжку. От эльфского табака он больше не кашлял — привык к его крепости. Иорвет потянул руку Роше к себе, прочертил взглядом линии и морщинки, провёл пальцем по мелким шрамам, разглаживая сухую постаревшую кожу. Если сравнивать с прожитыми Иорветом годами, на двоих им оставалось совсем немного, и это наполняло его безысходностью и отчаянием. — Тебе не нужно выбирать, — голос Роше был хриплым, глуховатым от невысказанного горя и скорби. Его потери были тяжёлыми, и ночи, когда кто-то из них заговаривал о Полосках, заканчивались одинаково — Роше засыпал в кровати Иорвета. Он ненавидел оставаться один, привыкнув спать вместе со своим отрядом. — Этого я у тебя не отниму. — Вернон, единственное, что ты всегда мог заставить меня выбрать, так это драку. Роше расхохотался, искренне и громко, по ночному времени особенно резкий звук эхом отразился от длинной каменной стены. Он всегда смеялся громко, и у глаз появлялись морщинки, но повернуться и посмотреть было лень, да и Роше не оценил бы — после дурных ночей он всегда становился вспыльчивым и колючим. Было что-то правильное в этом взаимном уважении, в умении вовремя отступить. Роше платил тем же, помогая Иорвету справиться с ночными кошмарами и воспоминаниями о тех, кто давно мёртв, о неудачах, об улыбке матери, которую он видел тысячу лет назад. Они были терпеливы друг с другом, и в их терпении было преданности и самоотверженности не меньше, чем в планировании сражений. — Сколько всего я не могу объяснить на Всеобщем, Вернон. Я прожил тысячу лет, и я не знаю, как облечь в слова столько вещей, не могу дать им названия. Я видел, как человечество прибыло в этот мир, как оно росло, процветало и поглощало всё вокруг. А теперь ты поглощаешь меня. — Я… — машинально начал оправдываться Роше, но остановился. — Шесть полов, Иорвет. И какой твой? — Они не… это другое, Вернон. Это понятие, которого нет в вашем языке, оно принадлежало культуре, которая была забыта, стёрта с лица земли, выжжена дотла. Библиотеки исчезли, а те немногие, кто ещё что-то помнит, подпали под власть людей настолько, что мы растворились в вас. Я больше не живое воплощение лета, Вернон, не ожившее его толкование. Я всего лишь муж. И сколько бы ни было значений у этого слова, оно всё равно… — Не совсем верно, — пробормотал Роше. — Они… даже в Совете… иногда они говорили об этом. И даже тогда что-то казалось неправильным, неточным. Иорвет хмыкнул, отпустил его руку — на мгновение, только чтобы подняться с каменного выступа. Помог Роше встать, помня о его больном колене и бедре, продолжая держать за руку, даже когда тот встал перед ним, спокойный, задумчивый. Без шаперона он казался моложе, тёмные волосы отросли и были теперь чуть короче его собственных. — Когда-то я был совсем другим. Музыка, лето и невежественность юности. Минула тысяча лет, и вот я стою перед тобой, сломленный войной муж, не более чем твоё отражение. Роше мягко улыбнулся. — Сентиментальный ты засранец, а мог ведь просто сказать, что у тебя сегодня именины. — Тысяча лет, Вернон. Мне можно побыть сентиментальным. Я стар. Как и ты. Роше снова нахмурился, глядя на раскинувшийся под ними город. — Каким был мир… тогда, в начале? Иорвет молча смотрел на уставившегося вдаль Роше. Его волосы начали седеть, и он многое стал забывать. У него тряслись руки, и он не мог спать по ночам, преследовавшие их ужасы по ночам всегда становились ярче. Во сне он выкрикивал имена тех, кто был ему дорог, и тех, кого он никогда не знал. Он притворялся, что боль не становится сильнее в дождливые дни, и делал вид, что не знает главного — его смерть неминуемо приведёт к смерти Иорвета. Иорвет с трудом мог припомнить, на что был похож мир, до того как в нём появился этот человек, и не хотел знать, каким он будет без него. Он молчал слишком долго, и Роше повернулся к нему с невысказанным вопросом в глазах. — Красивым, Вернон. Тогда, в начале, мир был красивым.