Часть 1

Его ученица отравлена, и ему приходится чертовски много и долго ругаться по этому поводу в своей голове. — Шиф-фу… — хнычет Мин Фань в его руках, прижатая спиной к его груди, а его рука находится за поясом ее штанов, и Шэнь Цинцю смотрит исключительно на стену, и ненавидит себя за то, чтобы ему приходится контролировать собственное тело, чтобы не получать никакой реакции на происходящее; он ненавидит мужчин, и в первую очередь самого себя за такое тело. Они полностью в одежде, но никогда еще не казалось, что их слоев мало, чтобы что-то чувствовать. Влажность Мин Фань проникает через ее ученических три слоя и его пять, и Шэнь Цинцю игнорирует это со всей стойкостью, которую накопил за десятилетия. Шэнь Цинцю не мог позволить себе довериться врачу из ближайшей деревни — он не знает этого человека, а если там женщина, то придется привлекать кого-то постороннего, и этого он также делать не собирался; будь его воля, он бы отправился в секту, на Цянь Цао, лично в руки Му Цинфана (потому что никому другому бы он не доверил свою главную ученицу), а потом сделал бы вид, что ничего этого никогда не было. Вместо этого он спрятал их в темной пещере, он поставил печати на барьер и на поглощение звуков. Он не мог позволить, чтобы кто-то мог услышать его ученицу в такой момент. Мин Фань стонет, и дрожит на его коленях, ее тело непроизвольно дергается, и она пытается поймать его пальцы, придвигаясь к ним всё ближе, и ближе, а его руку уже сводит от неудобного угла, но его боль — не имеет значения. Здесь и сейчас важна только Мин Фань, контроль ци и попытка регулировки ее и своей ци. Иногда Шэнь Цинцю ненавидит мир, в котором они живут. Есть влага на его пальцах, которую он никогда не должен был почувствовать, есть тонкие запястья Мин Фань, что он держит свободной рукой, иначе девочка пытается раздеться, а это последнее чего бы он хотел; он и так увидел и тронул больше, чем должен любой шизунь. Шэнь Цинцю не может найти слов, как презирает каждого растение и зверя, что переносит собою афродизиаки, и как сложно обойтись без возбуждения, чтобы снять эффект от них. Девичьи бедра дрожат по обе стороны от него, а его пальцы сжимают, но это не конец, не совсем, и его юная ученица продолжает его просить о том, чего он ей не может дать. — Шифу, пожалуйста… — она ерзает на его коленях, стараясь прижиматься ближе, хотя, казалось бы, куда ближе (он не хотел знать и этой близости; его ученица заслуживает намного лучшего и большего, чем он), — пожалуйста, дай мне больше, шифу… Мне это нужно, прошу, умоляю, а, — она вздрагивает когда он давит пальцем на чувствительную точку внутри нее, — шифу… Трахни меня, шифу, пожалуйста, ах, пожалуйста, пожалуйста!.. Я могу это принять, шифу… Я могу принять, м, твой член, п-а-пожалуйста!.. я… я не невинна, ш-шифу, ты… ты ведь знаешь… — он знает; он нашел ее в месте, где не должен бывать ни один ребенок; но что же это говорит о нем? Забрать из одного сексуального рабства в другое? Омерзительно. — Я-ах, я хочу тебя… я хочу твой член, шифу… — с каждым словом она двигается по его промежности, ее растущая грудь подпрыгивает даже в одежде, и он сжимает челюсти, жалея, что вообще открыл глаза; она не в себе, это говорит афродизиак. — Хочу, хочу, м, шифу, хочу… пожалуйста, шифу… Мин Фань хнычет и стонет, жалостливо и умоляюще, и часть его хочет ее побаловать, как он всегда покупал ей то, чего она осмеливалась просить (она редко просит, в отличии от Инъин; она выросла, не зная, что может просить о чём-то; он учил ее этому четыре года), другая часть его хочет исчезнуть отсюда, когда он слышит ее прерывистые вздохи и влажные звуки. Его пальцы горят от жара ее внутренностей. Он не хотел этого знать и не хотел этого чувствовать; он не хочет чувствовать, что его возбуждение, накатывает на него, у него нет оправдания, он не отравлен. — Ш-шифу… — Мин Фань почти что плачет, двигаясь к его пальцам, сдвигая колени вместе, тем самым сжимая его ноги; он знает, что она хочет грубее; он может себя заставить сделать это, она заслуживает всего самого лучшего. Когда ему приходится потратить на это еще три ароматические палочки, Мин Фань сильнее сжимается вокруг него и резко расслабляется; она кончает тихо, оседая на него всем весом, прижимаясь к его подбородку лбом, ужасно горячая и липкая от пота. Его рука еще более влажная и ужасно горячая от чужого тепла. Шэнь Цинцю все же сбивается, и чувствует, как твердеет под одеждами. Он горько усмехается, закрывая на мгновение глаза. Наверное, Ци Цинци все это время была права на его счёт.