Глава XIV. Материнское сердце

      Этого дня Абдулла и ждал, и страшился. Его стремление стать полноценным наследником, пройти через церемонию, сильно, но и боязнь публичности его не отпускал. «Мне придётся с этим страхом свыкнуться», — подумал Абдулла, сжимая кулаки.       Его одели в поистине роскошные одежды: в кафтане тёмно-синего цвета из шёлка и в белом тюрбане с пером, украшенном драгоценными камнями, Абдулла выглядел достойным своего статуса.       Впереди него шёл падишах, а сзади — его брат, Мехмед. Они вошли во внутренний двор Топкапы, где у ворот стоял престол повелителя, а перед ним слуги поставили достархан, на котором лежала сабля. «Моя сабля, — с гордостью подумал шехзаде, — я не подведу мою семью».       Когда все участники процессии заняли свои места, Абдулла уверенно воскликнул:       — Во имя великого Аллаха!       Среди янычар раздалось общее одобрение.       — Клянусь Аллахом, что моя дорога — это ваша дорога, — Абдулла вкладывал свои слова огромные силы, чтобы они звучали в сердцах войска, — и, если я сойду с пути истины, то вы имеете право убить меня. О, Али!       Сулейман-ага, глава орты янычар, своим громким басом заклинал:       — О, враги Мухаммеда, ваш путь — заблуждение, мы же благодарны. Они неверны, мы же верны. Они на одной стороне, мы же на другой.       Тут настал момент, когда должен говорить султан Сулейман. Он, своим повелительным басом заклинал:       — Пусть небо расколется и золотом накроет тебя!       Абдулла, видя краем глаз, как его отец одобрительно смотрит на него. Шехзаде чувствовал его поддержку сейчас.       — Да изрежусь я своим же мечом, на земле я буду вертеться, и исчезнуть мне в этой же земле если не будь по-вашему!       Под крики янычар Сулейман вручил сыну прекрасную саблю.       «Теперь я считаюсь взрослым наследником», — с энтузиазмом подумал Абдулла. Это — важная веха в его жизни.

***

      В султанские покои сквозь серые облака проникал редкий солнечный свет. Сулейман ожидал сына, чтобы сообщить ему о новости. После вручения меча шехзаде может отправляться в свой санджак. И вот, в руках Сулейман нужный указ о назначении Абдуллы в Болу.       «Вот уже второй сын отправляется в провинцию. Как же быстро летит время…» — подумал Сулейман.       Этот особый фирман Сулейман написал лично, не под диктовку писцу. Вверху листа стояла султанская тугра, по изысканности не уступающая тем, что принадлежали его предкам. Сулейман уделил много внимания полномочиям сына, которые превосходили возможности многих беев. Отправляясь в санджак, шехзаде создавал там свое небольшое вассальное государство. Хотя это очень спорно, как считал Сулейман. Его предки построили сложную систему управления, взяв всего понемногу от каждого завоеванного народа. От греков — скрупулёзную и витиеватую иерархию чинов и должностей, от арабов и тюрков Анатолии — вассальные отношения и верность рабов. Прежде эта система работала…       Но времена меняются. Он это доказал, проведя свои реформы в законодательстве. И когда заключил брак с наложницей. И теперь пришла пора продолжить изменения в жизни государства. Абдулла либо станет путеводной звездой, либо вовсе угаснет как наследник.       В этот момент ему доложили, что шехзаде явился. Сулейман впервые увидел в сыне не ребёнка, а молодого мужчину. Как положено наследнику в гареме матери, Абдулла брил бороду до своего вступления на должность санджак-бея. За исключением этого, он имеет все черты взрослого, хотя ему всего пятнадцать лет!        — Повелитель. — Абдулла с уважением поклонился отцу.       — Приветствую, сын мой. — Сулейман встал и подошёл к шехзаде. — Я тебя позвал, так как было принято очень важной решение. Через несколько недель ты отправишься в Болу как санджак-бей. Фирман уже подготовлен.       Абдулла, услышав о своём назначении, качнул головой от удивления. Сулейман понимал, что шехзаде такого не ожидал. Точнее не ожидал так скоро, ведь рано или поздно он бы отправился в провинцию.       — Повелитель, с чем это связано? Ведь сначала должен был в санджак отправиться Мехмед…       — Ему пока стоит набраться опыта в столице, при мне, — оборвал Абдуллу Сулейман, — ты же пойдёшь другой дорогой.       Падишах подошёл к столу и взял с него фирман и, вручив сыну, сказал:       — Прочти его. Твоё правление в санджаке будет отличаться от обычного.       Абдулла, пробежав глазами указ, непонимающе посмотрел на отца. Сулейман прекрасно осознавал, на какой поступок он идёт. Ни одному наследнику прежде не предоставлялись такие полномочия.       — Повелитель, мои полномочия будут отличаться. Почему?       Вместо ответа Сулейман, поманив его рукой за собой, вышел на террасу. Здесь открывался любимейший вид падишаха — вид на корабли, плывущие из Чёрного моря в Мраморное. Дюжина крупных галеасов мерно рассекали волны, пока между ними сновала сотня то ли рыбацких, то ли перевозящих лодок. Сулейман, смотря на пролив, тихо объяснил:       — Сын мой, наше наследие в опасности. — Сулейман с тяжелым сердцем это признавал. — Сотню лет мы наслаждаемся своими победами в Румелии, Анатолии, Египте, Венгрии. Но это время кончается. Твоя задача сложна: найди новые способы управления, хозяйствования и судопроизводства.       Падишах повернулся к сыну, смотря ему в глаза. В них Сулейман обнаружил то, что ожидал: благодарность, решительность, готовность. Лёгкая улыбка озарила лик султана.       — Я сделаю всё, что смогу, повелитель, — поклонившись, сказал Абдулла.       — Теперь ступай. Начни подготовку к отъезду.       Сулейман, услышав, как за его сыном закрылись двери, взмолился к небесам: «О Аллах, будь милостив к сыну моему».       Сколько было мужчин в роду Османа? А сколько повелителей? Много, великих и слабых. Абдулла…       Абдулла обязан сравняться с первыми. Иначе какой из Сулеймана отец?       

***

      — Почему повелитель не посоветовался со мной? — Хюррем-султан нарезала круги у себя в покоях. Новость о назначении сына в санджак подкосила её планы.       Согласно традиции, она должна поехать с ним. Но вот проблема: Хюррем не может разорваться на пять частей для каждого из своих сыновей.       — Госпожа, так было решено, — Сюмбюль-ага заговорщицки начал, — но перед этим падишах посещал дом Эбуссууда-эфенди.       Хюррем остановилась и с пониманием взглянула на евнуха.       — Хочешь сказать, что Ходжа Челеби дал такой совет? — для хасеки-султан ситуация начала проясняться.       — Именно, госпожа, — протянув последнее слово, ответил Сюмбюль.       Хюррем, немного подумав, начала собирать ту мозаику, которую прежде собрал Сулейман.       — Скажи-ка, Сюмбюль, не обращался ли повелитель или Эбуссууд-эфенди к Исхаку-челеби?       — Повелителю раз в месяц присылают итоги обучения всех шехзаде…       — Нет, — оборвала его Хюррем, — были ли конкретные запросы от падишаха? Или назначал ли он аудиенции с ним?       Сюмбюль, немного покопавшись в памяти, вспомнил:       — Неделю назад повелитель попросил Исхака-челеби подвести итоги обучения всех шехзаде. Я тогда подумал, что начнутся перестановки в дворцовой школе.       — То, что надо. Отправляйся в архив и возьми оттуда ответ учителя.       — Слушаюсь, госпожа.       Хюррем-султан, после ухода евнуха, со вздохом села на тахту. Если она права, значит в этой переписке она найдёт ответы на её вопросы.       Пока они были в количестве двух штук: «Почему так рано?» и «Почему Абдулла?». Гадать ответы было бессмысленно, остаётся только ждать ответ учителя.       «Почему Абдулла? И почему Болу? Помнится мне, это захолустье на пол пути до Кастамону и Синопа… Но там у меня от повелителя есть подарок — поместье и охотничий домик. Поместье в… двадцать тысяч акче годового дохода?» — мысли Хюррем шли сами собой. Встав с дивана, она подошла к одному из шкафов, где в ларце лежали документы.       «Действительно, поместье в санджаке Болу в девятнадцать тысяч. Для сипаха или местного землевладельца — достойно, но мои имения в Румелии или у Меандра приносят в два, а то и в три раза больше дохода».       Прочтя отчётность, Хюррем начала мерить комнату шагами. В её голове уже давно имелись зачатки планов, идей. Она — мать наследников, её репутация и власть, с определённого этапа, неотделима от успехов её сыновей в управлении регионами. Но Хюррем уже давно не простая мать наследников. Законная жена падишаха прекрасно знала, что власть — эссенция утончённая. У отшельника есть власть только над самим собой, в паре, будь то семейной или дружеской, власть одного проистекает от согласия на это второго. Но когда душ десять тысяч… Становится трудно. Один может повелевать десятью тысячами так же, как повелевает самим собой, только с провидения Аллаха. Но под этими сводами так редко проявляется длань Бога истинного и справедливого… Поэтому мудрые люди, облаченные в одежды господ, окружают себя не менее мудрыми советниками. А эти советники дают главное наставление — имей деньги, носи меч и будь справедливым. Деньги покупают лояльность, меч внушает страх, справедливый суд прививает уважение, а иногда и саму любовь.       Так было с её мужем. Так должно быть с её сыном. Задача Хюррем как матери проста: окружить сына мудрецами и дать ему деньги. Доступа к мечам, увы, у неё нет. По крайней мере, прямого. А справедливость… Это то, что присуще человеку как личности.       Хюррем не обманывала себя: у неё репутация ведьмы, что околдовала султана и пытается всё разрушить. Им неведомо, что бедной Роксоллане за её жизнь приходилось встретиться с несправедливостью. Несправедливо, что её семью убили. Несправедливо, что её угнали в рабство. Несправедливо, что она была вещью. Но это прошлое, нынче творится будущее. Городские тунеядцы и нелепые дураки, что осуждают её с вершины своих столов в кабаках, вряд ли когда-то узнают, как Хюррем молилась. Молилась Исе, когда была христианкой, и Аллаху. Молилась она о том, чтобы её сыновья выросли сильными и мудрыми, и справедливыми. Они бы не поступили с матерью так, как поступили с ней татары.       Аллах услышал её, и дети вышли одни другого краше. Мехмед, гордость её, силён и умён. Селим и Баязид, как Луна и Солнце, разные по характеру, но едины в порыве стать достойными сыновьями. Джихангир, ещё юный, рос мальчиком светлым, с добрым сердцем. И был Абдулла…       Матерям свойственно бояться. «А что будет?..», «А что, если…?» витает в их головах. Страху свойственно появляться из неизвестности. Но что делать, если тебе твой сын неизвестен?       Нет, Хюррем любила Абдуллу. Видит Аллах, Хюррем любит всех своих детей больше жизни. Но этот мальчик… Теперь уже мужчина, всегда таил в себе нечто неизвестное. Она это прочла в его глазах — отражении своих. Откуда у молодого мужчины, ещё совсем юного, в глазах такая печаль? И почему спрятана она так глубоко даже от неё, его матери?       И затем неизвестное из его глаз перетекло в руки. Что он рисовал этими руками! Учителя показывали рисунки литейщикам и делателям ружей, и те были в восторге! Его ружья были лучше. Лучше чем то, что продавали итальянцы или делали германцы. И рисовал он ведь много. Города, здания, какие-то производственные вещи. Откуда это в нём?       И затем неизвестное из рук заполнило всё его тело, как вода наполняет графин. Его рот говорил вещи… Новые. О государстве, обществе… Его туловище занималось атлетикой. Мышцы свои он укреплял по-другому. И ноги, видимо, вели его куда-то вдаль. Но что там, в той дали, доступ к которой имел только Абдулла?       В один момент неизвестность начала прятаться. Нет, он продолжал делать нестандартно, но эта сущность залегла на дно его души. Как объяснить то, что видели глаза Хюррем? Обычные дела её сына выглядели… Уникально, не от мира сего. И никто этого не замечает! Отец гордится им, братья любят, а юноши-компаньоны восхищались… А что остаётся матери? Видеть инаковость и молчать?       «Аллах, Бог Всемогущий, помоги сыну моему…».       Долгие часы её измышлений прервал Сюмбюль-ага, который принёс из архива отчёт.       — Госпожа… — в двух ладонях он мягко держал свернутую бумагу.       Приняв из его рук лист, она начала читать. В её глаза бросались различные записи, мнение о Абдулле. «Впечатляющие успехи в каллиграфии…», «написал очерк о трудах Альберти…», «хорошо разбирается в работах ромеев».       — Сюмбюль-ага, пора нам готовить Абдуллу к отъезду. Передай Афифе-хатун о том, чтобы она нашла мне… — Хюррем посчитала в уме количество девушек, — двадцать красавиц из гарема. Из их числа я отберу достойных лично. И ещё…       Хюррем подошла к шкафчику и достала из него два звонких мешочка.       — Посети невольничьи рынки столицы и выбери там здоровых девушек.       — Как прикажите, госпожа, — сладким голосом ответил евнух, — траты записать как «формирование гарема шехзаде»?       — Разумеется. — Осмотрев покои, глаза Хюррем вернулись к листку с финансами её поместий. Секунда, и к неё пришла идея:       — Сюмбюль, я хочу передать свои доходы от поместья в Болу в казну санджак-бея, но только когда Абдулла начнёт исполнять обязанности. Подготовь распоряжение, принеси и я поставлю печать.       — Вы уверены, что хотите эти доходы напрямую в казну бея? Может, записывать их на счёт его гарема? — предложил Сюмбюль.       Прикинув все за и против, Хюррем решила:       — Нет, всё же казна бея. Передать деньги гарему всегда можно, а вот отобрать деньги у гарема сложнее.       — Слушаюсь, госпожа… — после этих слов Сюмбюль-ага просеменил к дверям, спеша исполнить все приказы.       Хюррем же вернулась на диван, налив себе в золотой стакан воды. Сделав глоток, она вернулась к планам.       «Какие чиновники верны мне и достаточно талантливы?.. И ещё свободны от своих дел… Компаньоны моего сына, Ферхат и Азиз, кажется, неплохи. Но нужны опытные сановники».       Ещё один глоток живительной влаги и в голове Хюррем-султан проскользнуло имя:       «Исхак-челеби!».        И госпожа решила назначить аудиенцию.       

***

             Праздник, праздник! В гареме праздник, так и ещё в его честь! Абдулле это, безусловно, нравилось. Его мать подобрала девушек к нему в гарем. Перед ним танцевали пять милых рабынь, в одеждах разных цветов. Яркость красок глушилось мягкостью свечей, расставленных так, чтобы подчеркнуть красоту, но недостаточно, чтобы раскрыть тайну. И ведь это представление, полное символов, полное желания каждой из девушек завлечь его глаза, будоражило.       К сожалению, только будоражить, как вино, оно и могло. Девушки привлекали его глаза, но взгляда так и не достигли.        Танцевали они грациозно, это правда. Их движения гибки, эластичны. Их одежды обжигали разум шехзаде. А глаза… Каждая из пяти смотрели и желали. Чего именно? Абдулла не знал, и не думал. Да и чего ему думать? Поделом мысли о новых полномочиях, когда перед тобой красивые руки. Поделом мысли о экономических возможностях, когда девушка полногрудая. Поделом…       В трансе всё. И мужчина, и девушки, и стены, по которым скакали тени и вальсировали огоньки. Абдулла чувствовал, как тяжелеет мысль. От вина в его стакане, от девушек…       Мгновение за мгновение, и всё лучше и лучше. Дыхание глубокое, его лёгкие полнятся разгоряченным дымом. Огоньки, огоньки мерцают у стёкол сотней цветов. Девушки в их свете превращаются в гурий. Как их отличить, если все они прекрасны? Разве есть кто-то красивее?       Музыка изливается водопадом, танцы текут рекой. Жар можно ощутить всем телом, он влажен, как стенки в хамаме и также можно потрогать рукой…       И веселье прекращается.       Девушки падают ниц, музыкантши встают. По закону представления, сейчас очередь мужчины.       Абдулла, на секунду замерев, бросает платок одной из них, что ему приглянулась. В общем, они все ему приглянулись, и с любой он сегодня ночью будет счастлив.       Последующее мельтешение трудно запомнить. Слуги что-то убирают, его переодевают…       А время всё течёт и течёт.       И дыхание всё никак не восстановить.        Когда двери открыли, в комнату зашла одна из сбежавших райских гурий. Теперь, когда она одна, разуму Абдуллы легче её осознать.       Молодая, миловидная девушка, с черными волосами и аккуратной грудью. Смотрела она в пол, согласно правилам. Ведь представление продолжается, и будет идти всю ночь…       Когда она подошла, поцеловала подол его одежды и поднялась, Абдулла взял её за подбородок. Он тлел жаром.       — Как тебя зовут?       Она нежно пропела своё имя, и Абдулла понял, что сегодня ночью будет почитать это имя.       А на утро… Разве после Рая важно, что будет утром?