***

— И я хочу, чтобы ты наконец отъебался от меня! Я уже не могу выступать, можешь заслать своих дружков избить меня, да хоть убей, я не стану таким, как ты! Чего ты, блять, от меня хочешь, ну чего? Ничего уже не осталось, ты всё забрал! Всё! — Чего я хочу? — как-то неуместно грустновато-серьёзно спросил Вадим, — я хочу, чтобы ты встал на колени. Глеб оторопел, это звучало полностью серьёзно, без подъёбки, Вадик походу съехал с катушек. Он должен был оправдываться, злорадствовать, отнекиваться. Не это. Не внимательно глядя ему в глаза. — Что?.. — Прямо сейчас, вставай. Я закрою дверь, — он дошёл до двери, дважды крутанул замок, дёрнул ручку. И повернулся, абсолютно спокойный, внимательный. Пиздецки пугающий, не похожий на себя. Подошёл и сел в кресло ровно перед Глебом. — Ты ебанутый, — севшим голосом сказал он, — с ума сошёл. — Ты хочешь, чтобы я тебя уговорил? Дверь закрыта изнутри не на ключ, можешь уйти так же, как вошёл. И Глеб развернулся, как любой уважающий себя человек в комнате с душевнобольным, и у самой двери его остановил голос брата: — Но ты же сюда не просто так пришёл. — Я пришёл не просто так, да, но тебе походу последние мозги выело. На колени встать, блять, денежно поставил, теперь физически хочешь посмотреть? — раззадоренный злостью, он отпустил дверную ручку, так и не открыв замок, и развернулся, подходя к креслу, где сидел Вадим, — ты даже не скрываешься уже, крышечка слетела на почве мании величия. Не сможешь ты поставить меня на колени, как хочешь. Финансово, физически, но не морально, я из окна раньше выйду. Злость перекипела в яд, и плавно, насколько позволяли колени и спина, он встал на колени, издевательски покорно сцепил руки за спиной и заворковал: — Вот, стою. Ты же этого не ожидал, а? Стало легче? Мозг в нужную сторону повернулся, сразу тепло на душе, да? — его глаза были чуть ниже глаз брата, сидящего на кресле, — Только мне из такого положения удобнее тебе в лицо плюнуть, лицемерный… Вадик положил ладонь на его щёку. Тёплую, мягкую, ласковую. И сказал: — Помолчи. — С чего я должен молчать? Хочешь насладиться моментом? — Нет. Потом он спрашивал себя, почему он не встал с поднывающих колен в тот момент, не сбросил с лица ненавистную вражескую руку, почему не плюнул в лицо, хотя реально мог. Что было такого в серьёзных и внимательных Вадиковых глазах? Почему он замолчал? Брат ласково провёл по его щеке, возвратив её на место, и сказал так же обстоятельно и спокойно, как смотрел на него: — Я рад тебя видеть. У тебя глаза всё те же. — Чего ты делаешь? — Смотрю на тебя. — Вадик, ты больной. — Конечно, больной. И ты больной, иначе не стоял бы сейчас передо мной на коленях. Что я делаю? Если бы я знал. Я хочу тебе сказать, что мне доставляет удовольствие видеть тебя только так, — он сделал паузу, окинув его взглядом, и заставив неожиданно для себя, первый раз за годы, покраснеть от неловкости, — передо мной, рядом. Не без концертов, не без денег. Мне не нужен ответ, и не нужно, чтобы ты поверил, я хочу сказать, что рад, когда ты счастлив. Когда выступаешь, даже со своей… Матрицей. И когда так подаёшься щекой к моей руке, как лет двадцать назад. Глеб отпрянул, расцепляя руки, и собрался встать, но больные колени не дали сделать это быстро. — Блять. Вадик, иди ты нахуй со своими откровениями. Я твоей милостью без концертов, а ты затираешь, как любишь, когда я выступаю. Нравлюсь я тебе, ёбаный в рот. К доктору сходи. Он опёрся на кресло, и Вадим перехватил его руку, завалив на свои колени, поднял его лицо и поцеловал его в лоб. Как когда-то раньше, тёплыми и мягкими, как у мамы, губами. Как покойника. Как брата, блять. — Ты ебанулся? — Глеб оттолкнул его со всей силы, жопой отлетев на пол, и отполз для верности, — Вадик, это уже не смешно. Вадик откинулся на кресло и закрыл руками лицо, впервые показав какие-то эмоции. — Я правда на секунду поверил… Прости, Глеб. Можешь дать об этом интервью, я даже публично извинюсь, если хочешь. — Вадик. — в голове звенела паническая пустота непонимания, и он неожиданно для себя подобрал слова, — ты понимаешь, что выглядишь неадекватно? Попросил меня встать на колени, затираешь про любовь, поцеловал, когда я пришёл говорить о том, что твоими молитвами у меня больше нет ни выступлений, ни… — Да понимаю я. Всё я понимаю, я ебанувшийся старик, мы не братья, ты пришёл говорить о делах. Мне терять уже нечего, Глеб. И я решил попробовать всё, что мог. Наши отношения терять уже некуда, мою жизнь или репутацию тоже. Ещё лет десять или двадцать, и я умру, я не строю надежд на это. И я хотел бы хотя бы попытаться наладить что-то, хотя бы последний раз увидеть тебя так. Да, у меня поехала крыша, но я не буйный, — он вдруг отнял руки от лица и посмотрел на Глеба, глаза его были совершенно пустые, — ничего уже не имеет смысла. — Вадик. — Почему ты не уходишь, Глеб? И надо было ему что-то сказать, даже не ему, на самом деле, потому что он не стал ближе, ничего братского или дружеского внутри уже не осталось, а себе. Своей пустоте в своих глазах, которую он видел, как в зеркале. Каким-то краем сознания он подумал, что и брату на него так же зеркально плевать, на самом деле, люди просто такого не выдерживают, выгорают дотла друг к другу. Поэтому он сказал: — Вадик, — и про себя сказал тем же тоном, с тем же обращением и своё имя: Глеб, — я тебя не прощу. Никогда, наверное. Но… Он неловко придвинулся к креслу, сев у его ножки, и взял руку брата в свою. Слова дальше не подбирались. Но... Что но? Ничего уже нельзя перечеркнуть и жить иначе, всё упиралось в прожитое и происходящее, и никаких «но» быть уже не может. — Зачем я пришёл? Чего я от тебя хочу? Я хочу, чтобы у меня не было проблем, но это уже не так, ты их никуда не денешь. Я хочу, чтобы ты не делал новых... — Но... — Слушай, Вадик, не перебивай. Я хочу, чтобы тебе было хотя бы вполовину так же страшно и мерзко, как мне. Я пришёл за этим, чтобы ты посмотрел и послушал, и оно тебя потом жрало, как жрёт меня. Но мне даже не пришлось ничего делать. Вадика затрясло, и рука его безвольно выпала из Глебовой. — Зачем, — он безуспешно кашлянул, ком из горла никуда не делся, — зачем ты мне это говоришь? — Это честно, наверное. Для разнообразия. Помолчали. Иногда лечить уже нечего. Глеб подобрал ноги, и Вадик потянул его наверх, помог встать. — Мы можем обговорить, что хотим? — Можем, — ответил Глеб, и оба продолжили про себя: «и много раз нам это помогло?». — И сделать чего-то? Глеб промолчал. — Не может же быть, чтобы нельзя было сделать ничего? Дверь была закрыта изнутри не на ключ, и выйти из неё можно было так же, как и войти. По своей воле.