Глава VIII

Shortparis — Яблонный сад

_______________

«Над собором Кремля Поднимается ветер»

      Скрестив руки на груди, Варя стояла напротив секционного стола, стараясь держать спину прямо. Плечи были напряжены так, что лопатки сводило тупой ноющей болью, но она упрямо не позволяла себе ссутулиться — будто ровная осанка могла удержать внутреннее равновесие, не дать рассыпаться на части.       Холод морга неприятно пробирался под ткань блузки, оседая налетом где-то под кожей.       Там, на металлической поверхности, недавно закончили вскрытие новой жертвы — тело еще не успели накрыть простыней, и в помещении, как всегда, стоял тяжелый, привычный, но оттого не менее давящий запах формалина и спирта, царапающий горло и слизистые носа.       Личность погибшей пока не установили. Заявлений о пропаже малолетней девочки ни в одно из отделений милиции не поступало, и это тревожило сильнее, чем сам факт ее обнаружения. Пустота в графах, отсутствие имени и адреса давили на сознание куда сильнее любых подробностей вскрытия. Без имени она будто становилась ничьей. Ничей ребенок, ничья беда, ничья ответственность.       Оставалось только ждать, когда очередная мать с трясущимися руками заявится в отделение и попросится написать заявление о пропаже. Варя уже видела эту картину перед глазами: побелевшие пальцы, вцепившиеся в край стола; сумка, лежащая у ног на полу; перепуганный, бегающий взгляд; сбивчивые вопросы о том, правильно ли она заполнила заявление. И этот тихий, почти детский вопрос в конце: «Ее ведь найдут?..».       А дальше — знакомый для следствия сценарий, отработанный до холодного автоматизма. По описанию начнут обзванивать больницы, потом морги; приметы, одежда, возраст — все будет повторяться снова и снова, пока не наткнутся на что-то хотя бы смутно схожее. Далее — опознание. Комната с табуретом, запах валерьянки, дежурный стакан воды. Подтверждение, что убитая — та самая пропавшая девочка. Либо отказ, и тогда матери подарят лживую, мучительную надежду на то, что ее ребенок просто взбунтовался и решил проучить родителя своим исчезновением. Надежду, которая будет тянуться неделями, месяцами, пока не обернется еще большим кошмаром.       Тело привезли в ближайший морг рядом со Звенигородским лесничеством. К мрачному наблюдению добавилось и то, что, если бы присутствовал хоть намек на ненасильственную смерть, тело бы без лишних разговоров отправили в Звенигород. Никаких вопросов, никаких задержек — привычная, отработанная схема. Бумаги бы оформили быстро, даже дело бы не стали возбуждать. Местные эксперты сделали бы свое сухое заключение, не выходя за рамки стандартных формулировок, а дознаватель аккуратно, с выверенной педантичностью вшил бы его в папку с надписью «материалы доследственной проверки», закрыв вопрос и для отчетов, и для совести.       Реальная картина оказалась куда мрачнее, чем хотелось признавать даже мысленно. Следы на теле девочки-подростка говорили сами за себя, не оставляя пространства для сомнений или удобных версий, за которые можно было бы зацепиться и отмахнуться, устало сказав: «Это к дознавателю, не ко мне».

«И чья теперь ты, чья?»

      Варя нервно коснулась мочки, теребя серьгу. Она с усилием старалась отвести глаза от тела на столе; упрямо хотела сфокусироваться на чем угодно: на крае белоснежной простыни, на плафоне люминесцентной лампы на потолке, на дрожащей тени на стене, но снова и снова возвращалась, будто против собственной воли, туда, куда смотреть не хотелось.       Взгляд приковался к той части тела, что обычно скрывало нижнее белье. Точнее — к тому, что от него осталось. Картина была настолько неправильной, ломаной, что сознание отказывалось сразу принимать увиденное как факт. Глаз скользил по изуродованному лобку девочки, по истерзанному низу живота, из которого, казалось, виднелись кишки; взгляд цеплялся за отдельные фрагменты, но упорно не складывал их в цельную форму, будто разум отталкивал реальность из последних сил; делил тело по частям, отрицая действительность.       Варя почувствовала, как к горлу подступал тошнотворный ком; дыхание на секунду сбилось, а во рту появился солоноватый привкус собственной слюны. Она сглотнула — раз, другой, — но это не помогало. На мгновение вспомнились слова Степанкова — сказанные вскользь, почти брошенные наотмашь — о том, что это, вполне возможно, мог бы быть подражатель Чикатило. Тогда фраза прозвучала почти как гипотеза, просто «одна из» многочисленных версий. Сейчас же она липла к сознанию, как заноза.       И чем дольше Варя смотрела на изувеченное детское тело, тем настойчивее эта мысль цеплялась за сознание, раздражала, зудела где-то в черепе и не давала сосредоточиться ни на чем другом.       Она резко подняла взгляд на коллег, будто ища в их лицах подтверждение тому, что это видит не она одна. Что она не сошла с ума. Что не только ее воспаленный мозг дорисовывает то, чего в действительности быть не могло.       Но виднелось то же самое — полное отрицание происходящего ужаса, лежащего на секционном столе.       Альберт стоял у изголовья и нервно потирал холодный вспотевший лоб носовым платком. Казалось, что Черепанов пытался стереть не сами соленые капли, а увиденное. Слегка приоткрытый рот Черепанова подрагивал, ловя собственный вдох и выдох.       Евгений Афанасьевич, стоявший слева, смотрел на тело, поджав губы. Лицо его застыло, и лишь напряжение в челюсти, едва заметное шевеление желваков под кожей, выдавало внутреннюю работу мысли. Казалось, он не верил собственным глазам. Проверял увиденное снова и снова, раскладывая его по привычным полочкам; сверял с внутренним архивом, искал совпадения, отклонения, закономерности. Варя почему-то была уверена, что его мало что могло удивить, но сейчас внутри неприятно кольнуло: видимо, она ошиблась.       — Время смерти? — подняв глаза на Гошу, спросил Боков. Голос прозвучал ровно, но слишком громко в этой стерильной тишине.       — Примерно три часа дня, плюс-минус час, — ответил судмедэксперт, отталкиваясь от секционного стола и чуть отводя взгляд.       — Значит, точно не Баранов, — выдохнула Варя, проведя ладонью по лбу. Кожа отчего-то похолодела, в висках шумело, будто после резкого подъема из-под водной толщи.       — Агха, — Евгений Афанасьевич провел ладонью макушке, — да ты прям Шерлок.       1. d4 –       Все всегда начиналось с легкого подкола, на который, в общем-то, можно было и не обращать никакого внимания. Ход без суеты и бравады, но брошенный специально. Боков, как и раньше, не рвался вперед — он просто ставил своего белого пехотинца в центр, занимал пространство. Внешне — почти спокойно, будто между делом, с тем же баритоном, пропитанным иронией. Доска для Вари снова начала сужаться, а для Евгения Афанасьевича — складывалась в знакомую, рабочую схему, которая, видимо, могла заставить работать всех вокруг.       Варя цокнула языком и закатила глаза, задержав взгляд на побелке с мелкими трещинами чуть дольше, чем требовалось. Покачав головой, она потерла шею, словно пыталась стереть с кожи, покрытой мурашками, оцепляющий, липкий ужас. Ладонь скользнула выше от хребта до переносицы. Задержалась на ней пальцами, надавив, словно с помощью этого можно было физически выдавить из головы лишние мысли. Потерев сухие уголки глаз кончиками пальцев, Варя коротко глянула на Черепанова. Но не задержалась — будто боялась прочесть в его лице то, к чему сама она еще не была готова: признание бессилия, сомнение или, хуже того, согласие с неизбежным.       — Он чувствует свою вседозволенность. С каждым разом заходит все дальше, — заговорил Алик, засовывая платок в карман брюк. — Ну должен же он ошибиться. Чудес не бывает: он не может не оставлять следов.       Казалось, что его голос создавал только иллюзию твердости, но Варя четко уловила что-то надломленное. Усталость? Раздражение, которое Алик старательно скрывал за логикой и фактами?       Черепанов быстро перевел взгляд на Гошу, нахмурив густые брови, и на мгновение замер, словно действительно надеялся найти хоть какое-то подтверждение собственным словам: едва заметное шевеление мышц лица, случайный сбой в выражении, где-то глаз дернется в непроизвольном подмигивании — любой намек хотя бы на сомнение. Он подался вперед на полшага, будто это могло помочь разглядеть что-то.       Эксперт, поджав губы, отрицательно мотнул головой. Медленно. Доказывая, что вердикт окончательный. Без оговорок, без «возможно», без спасительных «но».       — Под ногтями ни следов кожи, ни крови, ни волос, — констатировал Портнов, приспустив перчатку и почесав под носом, после чего медленно выпрямился, избегая смотреть на остальных. Создавалось ощущение, что бедный эксперт боялся, что чужие взгляды обвинят его в отсутствии улик.       Все это было похоже на раздражающий зуд под кожей, который невозможно почесать. Он будто уже прописался внутри — под ребрами, в затылке, в кончиках пальцев. Каждый, сука, раз — одно и то же: ничего, что могло бы позволить следствию сдвинуться с места. Снова и снова, как зажеванная кассета, искажающая звук и повторяющая один и тот же фрагмент, вызывая навязчивое желание стукнуть по магнитофону — просто чтобы прекратить это, даже если толку от удара не будет. Варя представила этот сухой щелчок пластика, короткую паузу — и надежду, что после нее запись заиграет иначе.       В этом, конечно, не было вины Гоши. Он просто озвучивал то, что должен, хотя по нему было видно, как ему неприятно сообщать новость, заведомо обреченную разочаровать следователей. Портнов слегка переступил с ноги на ногу, будто хотел уйти, раствориться в коридоре, где пахло тем же формалином, но хотя бы не было этих пристальных, тяжелых взглядов.       Евгений Афанасьевич нервно водил ладонью туда-сюда по макушке. Варя не видела, но чувствовала, как уплотнившийся, ставший вязким воздух рядом шевелился, вторя движениям стоящего по левую руку мужчины. Глянув на него краем глаза, она заметила поджатые губы, превратившиеся в тонкую линию, выступившую на лбу пульсирующую вену, выдававшую сдерживаемое раздражение, и дрожь пальцев, нервно постукивающих по бедру.       Вероятнее всего, Боков перекатывал на подкорке головного мозга вопрос, который почему-то никто из присутствующих не решался озвучить, избегая даже смотреть друг на друга чуть дольше положенного.       «А что делать дальше?»       Эти четыре слова тянулись вязким молчанием, обволакивая морг, словно густой дым. Медленно оседали на головах, давя на плечи и позвоночник, заставляя сутулиться даже тех, кто стоял демонстративно прямо. Казалось, что если кто-то решится произнести их вслух, тишина вдруг треснет, а под ногами развернется черная бездонная яма, в которую, если честно, следствие и так погружалось с каждым днем все глубже.       — Эксперты и группа уже осматривают место преступления, — Варя кашлянула и коротко оглядела лица присутствующих. Опустив взгляд на то место, где у девочки должна быть голова, она начала нервно теребить пуговицу на манжете рукава, прокручивая ее между пальцев. — Оцепление стоит, охрана. Голову пока не нашли. Там темно. Я думаю, ее только утром найдут.       d5.       Варя поставила пешку напротив Боковской — впервые не вызывающе, не наперекор, а как факт. Центр сомкнулся, и вместе с ним — то невысказанное, что до этого болталось в воздухе, не решаясь принять какую-то форму. Впервые это был не выпад и не спор — признание реальности, которую уже не получалось игнорировать. Варя озвучила то, что каждый понимал, но предпочел держать при себе.       — Ну и нам там нехуй делать впотьмах, — Евгений Афанасьевич шмыгнул носом и сунул руки в карманы куртки. — Опера там пусть работают, а мы утром подъедем, да?       Боков поднял глаза и обвел своим карим взглядом сначала Альберта, а потом Варю, задержавшись на ней чуть дольше, чем требовало простое перечисление присутствующих. Он был тяжелым, прямым — таким, от которого не отводят глаза, но и выдерживать его долго не было сил.       Она сразу поняла, что вопрос, отражавшийся от кафельных стен морга, являлся и не вопросом вовсе. Это было утверждение, с которым нельзя спорить; безмолвный приказ, в котором уже содержался ответ и который не требовал никаких дальнейших обсуждений или пояснений.       Евгений Афанасьевич развернулся от секционного стола к двери на девяносто градусов, будто отсек прежний разговор одним лишь движением. Не вынимая рук из карманов куртки, он обогнул Варю. Качнувшись, он едва не задел ее плечом — так близко, что она почувствовала запах табака, смешанный с одеколоном, которые до этого отчаянно старалась не замечать. Варя машинально сжала плечи, словно хотела создать между собой и ним невидимую, но ощутимую преграду.       Варя проводила спину Бокова взглядом, наблюдая, как тот медленно шагал к выходу, не отрывая глаз от носков собственных туфель, будто именно на них было написано, как им поймать преступника, где искать следующую зацепку, на что можно опереться и понадеяться.       Следом за ним вышел Альберт — быстро, почти торопливо, словно ему хотелось как можно скорее покинуть стены морга и вдохнуть воздух без запаха формалина. Дверь за ним негромко хлопнула, и шаги быстро растворились в коридоре.       Варя осталась стоять напротив расчлененного, изувеченного детского туловища, ощущая, как холод постепенно пробирался под ткань блузки и оседал где-то под кожей.       Лампы под потолком резали пространство мертвенно-белым светом, от которого кожа девочки казалась еще бледнее. Варя смотрела на тело, не отводя взгляда, словно боялась упустить нечто важное; пыталась найти хоть что-то, за что следствие могло бы зацепиться: след, несоответствие, деталь, ловко ускользнувшую от остальных. Найти ту неизвестную никому переменную, которая помогла бы наконец решить это бесчеловечное уравнение.       Брови сошлись на переносице, образовав на лбу неглубокую горизонтальную морщину; губы сжались, дыхание оседало где-то на дне, не вырываясь из организма. Казалось, грудная клетка перестала подниматься вовсе. Воздух входил в тело осторожно, короткими, почти пунктирными толчками, словно боялся потревожить то, что происходило внутри. Даже ресницы замерли, не решаясь моргнуть лишний раз.       Мысли лихорадочно бились о стенки черепной коробки, сталкиваясь друг с другом, путаясь и снова возвращаясь к одному и тому же, не находя выхода. Они пытались осесть, оформиться во что-то одно, хоть сколько-нибудь внятное, но каждый раз рассыпались. В голове стоял вязкий гул, будто все пространство внутри было забито ватой, а виски неприятно сдавливало, и казалось, что легкое движение челюстью разорвет кости, заставив их покрыться трещинами.       — Одинцовская Прокуратура, ты че, огхлохла, шо ли? — голос Евгения Афанасьевича резко, почти хлестко разорвал тишину помещения, прозвучав слишком громко в замкнутом пространстве.       Варя дернулась всем телом, словно он орал ей прямо в ухо. Перед глазами на мгновение потемнело, и пришлось моргнуть несколько раз подряд, чтобы вернуть резкость. Легкие как-то резко сжались до неестественно маленького размера, дыхание сбилось, застревая где-то на полпути. Сердце глухо ударило, затем еще раз — уже быстрее, сильнее, — отдаваясь в глотке, в висках, под ключицами. Пальцы непроизвольно дрогнули, ногти коротко скользнули по столешнице, оставив едва слышный царапающий звук.       Повернув голову, Варя уставилась на Бокова.       Шея отозвалась тупой тянущей болью от долгого нахождения в одном полусогнутом положении; мышцы неприятно заныли, будто напоминая о себе с опозданием. Варя машинально повела плечом, но это движение не принесло ожидаемого облегчения — только усилило скованность, словно тело решило окончательно заклинить. Взгляд на секунду задержался на его лице — резкие черты, напряженная линия челюсти, прищуренные глаза, — и Варя тут же почувствовала, как по спине пробежал холодок.       Виновато поджав губы, она развернулась от стола и сделала шаг к выходу, на мгновение замешкавшись, словно еще надеялась услышать от Гоши что-то вслед. Что угодно: любое слово, оклик, даже вздоха было бы достаточно. Проходя мимо плеча Бокова, она бросила на Евгения Афанасьевича короткий взгляд — скорее украдкой, чем осознанно, — и тут же постыдно отвела глаза, уставившись куда-то в пол.       Она заметила, как Боков недовольно покачал головой. Он закатил глаза так, что показались белки, испещренные паутинкой тонких красных капилляров, а ноздри резко шевельнулись, шумно выдыхая воздух. В напряженной тишине было слышно, как Евгений Афанасьевич дышал. Варя представила, как его грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась, как ткань рубашки натягивалась и снова ложилась по швам.       Они шагали по коридору молча, не обменявшись даже взглядом. Каждый замкнут в своих мыслях.       Варя чувствовала идущего в полуметре от нее Бокова кожей — шаги точно совпадали с ее собственными; вибрации пола, отдающиеся через подошвы, создавали ощущение, что он намеренно, будто нарочно подстраивался под ритм. Она отчаянно старалась держать спину прямо, но та то и дело норовила предательски ссутулиться, словно на плечи навалили слишком тяжелый, не по размеру груз.       Нужно было собраться. Просто дойти и не развалиться посреди коридора. Не показать. Не выдать. Не дать слабину.       Варя упрямо уставилась на носки лакированных туфель, ловя отражение холодного света из окна, боясь повернуть голову даже на миллиметр.       Эхо шагов отдавалось в пустом коридоре Одинцовского морга, растягиваясь и наслаиваясь одно на другое, звуча почти как похоронный марш. Белые стены с редкими табличками кабинетов казались бесконечными; свет ламп дневного освещения был холодным, больничным. В этой монотонности появилось что-то даже успокаивающее: ритм брал на себя лишние мысли, выравнивал дыхание, заставлял по инерции передвигать ногами, не цепляясь сознанием ни за что постороннее.       Воздух стал спертым, противным. Таким, словно он оседал где-то на слизистых носа пленкой, цеплялся, а потом медленно спускался по носоглотке к небу, оставляя после себя сухость. Варя провела по нему языком, пытаясь избавиться от этого неприятного вкуса, который лишь отдаленно напоминал бетон, пыль и что-то еще.       Пальцы шевелились в кармане, сжимаясь и разжимаясь, словно это действие могло вернуть им чувствительность. Хотелось выдернуть тело из этого ощущения оцепенения, которое до сих пор заставляло стоять напротив стола, будто приклеенной подошвами к кафельному полу.       Ужасающая картина являлась снова и снова. Она походила на резкую вспышку фотоаппарата, ослепляющую, выбивающую дыхание, оставляющую под веками белесое пятно, которое не исчезало, как ни моргай. Детали вырывались из темноты фрагментами — слишком четкие, слишком реальные. И каждый раз, когда казалось, что память наконец отступает, она возвращалась вновь, навязывая этот образ с упрямой, почти жестокой настойчивостью.       Евгений Афанасьевич толкнул дверь. Та поддалась с глухим, вязким звуком, будто отлипая от косяка. Прохладный воздух с едва уловимым запахом озона сразу ударил в ноздри, заставив щипать слизистые. Варя поморщилась, заранее готовясь к неизбежному. Уткнувшись в согнутый локоть, она шумно выпустила воздух из легких, чихнула и пару раз шмыгнула носом, прогоняя щекотное, липкое чувство, которое еще некоторое время неприятно отзывалось где-то глубоко внутри, будто не хотело отпускать.       Свет фонарей вырывал небольшие островки асфальта, оставляя остальное вязнуть в густой черноте, словно двор существовал лишь фрагментами — клочками реальности, разрезанными на свет и тьму. Ветер гонял по двору пыль, окурки и мелкий мусор, закручивая их в беспорядочные вихри; пластиковый пакет то поднимался вверх, то падал, шурша по земле.       Ветер пробежал по плечам, желая, видимо, залезть под пиджак. Теребил волосы, выбивая короткие пряди из прически и разбрасывая их по лицу. Варя машинально попыталась пригладить их ладонью и тут же поймала себя на этом жесте — слишком привычном, будто кто-то другой должен был сделать это вместо нее.       Сунув руку в карман, она нащупала ключи от «Волги». Холодный металл неприятно кольнул пальцы, возвращая к реальности. Возле машины уже стоял Альберт, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и поглядывая по сторонам. Его силуэт в свете фонаря казался вытянутым, неестественно длинным, а лицо — усталым и чуть потерянным, будто он еще не до конца вышел из того помещения, которое они только что покинули.       Остановившись у водительской двери, Варя глянула на здание морга. Оно никогда не выглядело и не будет выглядеть приветливым: плоский фасад, облупленная штукатурка, темные пятна под подоконниками. Несколько окон с включенным светом резали ночь прямоугольниками бледно-желтого цвета, кричащими только о том, что именно в этот момент — в эту самую секунду — кого-то вскрывали. Методично, без лишних слов и эмоций. Там, за этими стеклами, работали руки в перчатках, блестела медицинская сталь инструментов, шуршала бумага протоколов. Тяжелые черные двери, облупленные по краям, молчаливо хранили все то, о чем не было принято говорить вслух, и Варе всегда казалось, что даже если они распахнутся настежь, оттуда не вырвется ни звука.       — Бляха, — Евгений Афанасьевич глянул на затянувшееся тучами небо и шумно выдохнул. — Будем надеяться, шо щас дождь не ливанет, а то к херам все смоет. — Как в этом мраке он смог разглядеть тучи, Варя только догадывалась.       Сунув ключ в замок водительской двери, Варя втянула кислород через ноздри, пытаясь прогнать остаточный запах озона. Повернув ключ, она дернула дверь на себя; та отозвалась знакомым металлическим скрипом.       Варя коротко взглянула сначала на Альберта, стоявшего чуть в стороне, с непривычно отстраненным выражением лица, будто мысли его были совсем в другом месте, а потом — на Евгения Афанасьевича, который неустанно шарил в кармане пиджака, словно тот мог внезапно выдать что-то новое, кроме смятой пачки «Бонда» и зажигалки.       — Вас в Москву отвезти? — уточнила Варя, переводя взгляд на Черепанова.       — На хера? — Боков нахмурил брови, образовав на лбу складку, отдаленно похожую на вопросительный знак. Он дернулся к «Волге», разрывая целлофан новой пачки «Бонда». Варя бросила на него короткий взгляд. Высунув сигарету, Евгений Афанасьевич зажал фильтр зубами и зашепелявил: — В отдел вези. Хули в Москве этой делать, если сюда с утра все равно тащиться?       Она глянула на Алика, который, поймав взгляд, поджал губы и согласно закивал головой.       Варя снова выпустила воздух из легких и опустилась на водительское сиденье. Хлопнув дверью, она устроилась поудобнее, чувствуя, как мышцы до сих пор не отпустило, хотя по времени, казалось бы, оцепенение должно было пройти. Тело помнило напряжение, растекавшееся тогда, у секционного стола, и не желало с ним расставаться ни в какую.       Все вмиг стало каким-то неудобным: позвоночник непривычно впивался в спинку кресла; ткань обивки казалась жестче обычного; руки как-то неловко ложились на рулевое колесо, словно это была чужая машина, а не привычная «Волга», которую Варя заправляла из собственного кармана у выезда из Одинцово.       Внутри салона стоял привычный запах курева и обивки. Обычно он успокаивал, вносил временами какую-то ясность, но сейчас он лишь подчеркивал всеобщую усталость.       Сначала в машину забрался Альберт. Он сел молча, аккуратно прикрыв за собой дверь. Черепанов, как и по дороге в Одинцово из Москвы, расположился на задних сиденьях «Волги». Он вжался спиной в обивку и откинул голову на изголовье.       Варя глянула на него через зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как Алик устало тер пальцами лоб.       Следом дверь на переднее пассажирское рванул Боков. Плюхнувшись на сиденье, он тяжело выдохнул, и Варя почувствовала, что в салоне сразу стало тесно и катастрофически перестало хватать воздуха. Большим и указательным пальцами Евгений Афанасьевич держал фильтр «Бонда». Хлопнув за собой дверью так громко, что поднятые задние стекла дрогнули, он шмыгнул носом и затянулся.       Уперевшись локтем в рукоятку на двери, он повернул голову к Варе и кивнул в сторону выезда.       Она отвела взгляд от его прямого профиля и дернула головой, уставившись в лобовое стекло. Вставив ключ в зажигание, Варя повернула его до упора. «Волга» недовольно заурчала; вибрация прошла по рулю, отдаваясь в ладони. Казалось, что машина и впрямь сопротивлялась тому, что ей вот-вот придется везти кого-то в Одинцовское отделение прокуратуры.       Вжав ногу в сцепление, Варя дернула рычаг коробки передач на «первую» и, не рассчитав время, «бросила» сцепление раньше положенного. «Волга» дернулась на месте. Мотор хрипло взревел и тут же осекся, заставив резко качнуться вперед всех сидящих в салоне. Где-то в багажнике глухо стукнула канистра, в которую Варя наливала бензин.       Она снова нажала на сцепление, дернув рычаг на «нейтраль». Поджав губы, Варя почувствовала, как к щекам приливает жар.       — Блядь, — прошипела она под нос так, чтобы услышала только она сама. Мат словно застрял в горле, и Варя проглотила его вместе с досадой, не дав ему выйти наружу.       Евгений Афанасьевич громко цокнул языком и покачал головой. Медленно, с показным разочарованием, которое он позволял себе всегда. Проведя ладонью по макушке, он покрутил сигаретный фильтр между пальцев.       — Че ты? — сделав последнюю затяжку, он выкинул бычок в окно щелчком пальцев. Тот описал короткую дугу и исчез в чернильной жиже двора морга. Повернув к Варе голову, Боков посмотрел сначала на ее руки, сжимающие руль, а потом и на бледнеющее от страха лицо. — Водить разучилась, шо ль?       Варя сжала руль еще сильнее, чувствуя, как оплетка впивается в ладони. Раздражение, перехватив дыхание, обрушилось внезапно, словно на нее выплеснули ведро ледяной воды. Прикрыв глаза на секунду, Варя снова повернула ключ в зажигании и заставила себя дышать ровно, медленно, считая до десяти.       — Поторопилась просто, — проговорила она, облизав языком мгновенно пересохшие губы.       — Дай дураку хуй стеклянный — он и хуй разобьет, и руки порежет, — складывая руки на груди, усмехнулся Евгений Афанасьевич, продолжая недовольно качать головой.       2. е4       Пешка с е2 шагнула на е4, упершись лбом в пешку Вари, стоящей на d5, не давая ни передышки, ни иллюзии равновесия. Давление стало ощутимым, почти физическим. Центр вскрывался, линии начинали дышать, и за спиной этой пешки угадывались фигуры потяжелее: слон со светлого поля, ферзь, терпеливо ждущий, когда ему расчистят дорогу. Позиция казалась еще внешне устойчивой, но внутри уже трещала по швам. Евгений Афанасьевич играл так же, как и всегда: с полуехидной улыбкой, с недовольным вздохом. Он расширял собственные возможности и сужал чужие, медленно, без спешки, оставляя противнику все меньше пространства для маневра.       — Не припомню, чтобы вы раньше жаловались, — огрызнулась Варя, снова вжав ногу в сцепление и стараясь, чтоб голос звучал ровно.       dxe4.       И все-таки она пошла на размен. Без изящества, без расчета на аплодисменты — просто потому, что иначе этот напор раздавили бы окончательно. Черный пехотинец шагнул по диагонали и сбил ту, белую, вражескую, что так нагло врезалась в центр. На удивление Варя сыграла, не оправдываясь, не опуская глаза. Приняла давление и перевела его в столкновение. Раз уж Боков уперся — значит, пусть его пешка исчезнет с доски. Центр вскрылся окончательно, давая двум игрокам равное развитие для фигур.       Варя, внимательно следя за оборотами тахометра, переключила передачу на «первую». Машина плавно тронулась с места. Вцепившись двумя руками в руль, она ненадолго бросила взгляд на левое боковое зеркало, в котором отражалось здание морга, подсвеченное светильниками наружного освещения. Где-то внутри Варя понимала, что это скорее привычка, чем прямая необходимость: двор был пуст, выезд свободен, и ничто не грозило внезапным маневром. Но взгляд все равно возвращался отчего-то туда, к зданию, где царила смерть, просто проверить, убедиться и наконец оставить его позади хотя бы на время не только физически, но и мысленно.       Вырулив со двора, Варя ощутила, как напряжение чуть отпустило плечи. Рука сама потянулась к радио — магнитола щелкнула, зашипела, будто пыталась прочистить горло. Стараясь не отвлекаться от дороги, Варя крутила регулятор, ловя обрывки голосов, незнакомую рекламу, хриплые новости, шурша и ускользая, пока наконец не поймалась какая-то волна — чистая, без раздражающего треска помех.       Из динамиков послышалось то, что вызвало на лице Вари непроизвольную улыбку. Уголки губ потянулись вверх, поднимая где-то внутри приятное теплое чувство, касающееся ребер. Сердце едва уловило ритм, а память мгновенно бросила ее в общажную комнату на Оренбургском Тракте, сто тридцать, где на магнитофоне Марины Архиповой играла эта же мелодия. Тогда они подпевали во весь голос, спорили о смыслах.       Варя рефлекторно потянулась к регулятору. Пальцы уже почти коснулись металлического цилиндра, но сдержалась, чтобы не вызвать недовольства старших товарищей, которые, как ей показалось, могли не оценить громкость музыки, мелодично разливающейся по салону. В тесном пространстве «Волги» звук казался особенно объемным: гитара заполняла паузы между вдохами, а голос Виктора Робертовича ложился поверх глухого урчания двигателя.       Единственное, что оставалось, — тихонечко завывать себе под нос, почти не осознавая движения собственных губ.       Любовь к «Кино» тянулась еще со студенческих лет. Хотя, если честно, Цоя слушал каждый второй, выражая ярый протест против системы, против серости, против чего-то, что давило на плечи целого поколения.       Весть о смерти лидера группы, разбившая сердца поклонников в девяностом году, врезалась в Варю особенно остро: нутро сжалось в комок, и мысль о том, что музыканта, покорившего души советской молодежи, больше нет, едва помещалась в голове. Казалось невозможным, что голос, который звучал повсюду — в общагах, на дискотеках, во дворах и кухнях, — мог вдруг оборваться навсегда.       Варя даже порывалась поехать в тогдашний Ленинград на похороны Виктора Робертовича, представляя себе длинную очередь из людей с цветами, серое небо над Городом-Героем и молчаливую толпу, сдерживающих рыдания. Но начальство наотрез отказалось выделить хотя бы один лишний выходной на такую «мелочь».       «Волга» мягко, почти беззвучно двигалась с Красногорского шоссе в сторону центра. На улицах — ни прохожих, ни других машин; светофоры моргали впустую, терпеливо отмеряя секунды для несуществующих потоков. Воздух казался плотным, вязким, словно ночь сгущалась не только в небе, но и между домами.       Казалось, будто все жители Одинцово, как тогда, в Припяти в восемьдесят шестом, в одно мгновение покинули свои жилища по каким-то независимым от них обстоятельствам, оставив после себя только редкий свет в окнах в проносящихся мимо панельках да распахнутые настежь подъездные двери. Варя представила эти темные и узкие проемы лестничных клеток, которые почему-то напоминали зияющие рты. В окнах где-то мерцал голубоватый отблеск телевизоров, и от этого становилось еще тревожнее: будто город не умер, а просто затаился перед чем-то.       Свет фонарей падал на сухой асфальт длинными желтыми полосами, дробясь в трещинах и выбоинах. Тени деревьев шевелились под колесами, ломались и вытягивались, словно пытались ухватить машину за бампер, задержать, не пустить дальше.       Доехав до перекрестка на Можайском шоссе, Варя подалась вперед, вглядываясь в дорогу, будто ожидала внезапного движения из ниоткуда. Пальцы покрепче сжали руль; костяшки побелели, а запястья заныли от напряжения. Она выискивала помеху — случайную машину с мигающим поворотником, человека, перебегающего дорогу, — что угодно, способное нарушить эту мертвую пустоту, сделав ее похожей на реальность.       — «Я хотел бы остаться с тобой. Просто остаться с тобой», — тихонько шептала она, вторя Виктору Робертовичу и поворачивая налево. Слова растворялись в салоне, оседая на стеклах невидимым налетом.       Дорога была прямой и широкой, но в этой непроглядной, ночной тиши отчего-то казалась узкой лентой, натянутой над бездонной пропастью. Фары «Волги» выхватывали из мрака дорожные знаки, которые на короткое мгновение вспыхивали, а затем снова тонули во тьме, словно их никогда и не существовало.       — Заверни за угхол, во двор какой-нибудь, — прорвался слегка осипший голос Бокова, сквозь тихое пение Цоя.       Голос будто царапнул по барабанным перепонкам — глухой, с какой-то странной хрипотцой, как будто простуженный или просто уставший от молчания.       Варя глянула на Евгения Афанасьевича через зеркало заднего вида и нахмурилась. В тусклом зеленоватом свете приборной панели его лицо казалось каким-то слишком объемным. Под глазами до сих пор лежали резкие тени, подсвечивались впалые щеки; складка между бровями углубилась. Боков нетерпеливо поглядывал в окна, всматриваясь в темноту так, словно пытался различить там нечто конкретное. Его длинные пальцы нервно постукивали по острому колену.       Хотелось даже спросить, в чем заключалась такая необходимость свернуть с проложенного маршрута. Внутри шевельнулось что-то похожее на раздражение: до отдела оставалось ехать от силы минут десять, зачем же останавливаться?       Варя уже открыла рот, но слова так и не вышли. Подавив поток вопросов, она молча кивнула. Любой спор сейчас казался бессмысленным, как попытка раскачать бетонную стену. Проще было согласиться с любым указанием Бокова, чем стремиться понять его настроение.       Повернув в ближайший переулок, Варя сбросила скорость. Машина мягко качнулась на неровности, заставляя рефлекторно сильнее сжимать руль. Фары выхватили облупленные фасады пятиэтажек, ржавые трубы теплотрассы и редкие окна с включенным светом. Варя аккуратно, стараясь объезжать выбоины, въехала во двор, где горел, дай Бог, один фонарь — с мутным, запотевшим плафоном, из-за которого свет казался слишком приглушенным, словно процеженным через грязную воду. Он едва доставал до земли, оставляя большую часть двора в вязкой, густой тени.       — Вон, у гхаражей останови, — указывал Евгений Афанасьевич.       Варя прищурилась. Она внимательно вглядывалась в ворота, что были исписаны выцветшими нецензурными надписями. Между гаражами тянулись узкие проходы, уходящие вглубь, где темнота только сгущалась. Где-то вдалеке лязгнула какая-то жестянка — резкий, короткий звук, от которого Варя непроизвольно дернула плечом. Может, ветер задел плохо закрепленный лист на крыше, а может, и вовсе просто показалось.       Остановившись возле гаражного кооператива, Варя перевела коробку в «нейтраль» и потянулась к ключам, чтобы остановить мотор и не жечь драгоценное топливо. Двигатель ровно урчал, отдавая легкой вибрацией в сиденье и руль. Запах прогретого масла и бензина смешивался с прохладным ночным воздухом, просачивающимся через все щели.       — Не гхлуши, — попросил Евгений Афанасьевич, смотря на нее и одновременно нащупывая ручку двери.       Варя замерла на секунду; пальцы так и остались на ключе зажигания. В голосе Бокова не было приказа — скорее, короткая, почти будничная просьба, но прозвучала она настойчиво. Варя молча убрала руку, позволяя мотору продолжать работать.       Дверца скрипнула, выпуская Евгения Афанасьевича наружу. Воздух ворвался в салон, вытесняя остатки тепла. Варя проводила Бокова взглядом, наблюдая за его силуэтом, который, покачиваясь, скользил между гаражами и деревьями. В свете фар, что едва освещали кооператив, силуэт следователя по особо важным делам на мгновение стал четким: вытянутая фигура в костюме, с чуть сутулыми плечами.       Остановившись у высокого тополя, Боков замер. Дерево поднималось вверх темной колонной; ветви терялись в черноте неба, растворяясь без очертаний, и лишь изредка лениво шевелились от легкого ветра. Листва тихо шуршала, словно перешептывалась сама с собой, обсуждая что-то недоступное человеческому слуху.       Секунду силуэт Евгения Афанасьевича стоял неподвижно, будто прислушиваясь к чему-то. Варе даже почудилось, что он снова всматривается в глубину кооператива, проверяя, нет ли там посторонних. И, услышав, как трава у тополя начала тихонечко трещать, до нее вдруг дошло, что Боков просто выбрался отлить.       Осознание пришло внезапно и вызвало легкое, почти детское смущение. Варя поспешно отвернулась, уставившись на приборную панель, словно цифры спидометра вдруг стали чрезвычайно важными и требовали немедленного внимания. Щеки едва заметно потеплели. Глупо, конечно, — взрослые люди, ночь, пустой двор, — но все равно казалось, будто Боков может внезапно повернуть голову и поймать ее взгляд, зафиксировать это неловкое мгновение.       Музыка продолжала тихо играть, будто не замечая происходящего. Голос из динамиков тянулся ровной линией, обволакивая салон.       Варя вжалась позвоночником в сиденье и потерла переносицу пальцами. Казалось, что весь мир над ней издевался — то мертвая тишина города, то внезапные остановки в темных дворах, то странные просьбы Бокова, которые казались вообще каким-то бредом. В самом деле, неужели взрослый мужик не мог просто дотерпеть до отдела?       Вскинув запястье, она взглянула на наручные часы. Стекло слегка бликовало в свете приборной панели, стрелки неумолимо подбирались к полуночи.       Вероятнее всего, там, в стенах ее квартиры, уже орал телефон. Такой тревожно-звенящей интонацией, которая не оставляла сомнений: звонили давно и злились все сильнее с каждой секундой. Варя ясно представила, как с болью в висках опустится на пуфик рядом с трюмо, заденет коленом край, даже не заметив этого, сбросит туфли, безжалостно натершие пятки, и на секунду задержит ступни на прохладном полу, пытаясь вернуть себе ощущение собственного тела. Потом — тяжелый выдох, тянущийся из самой глубины груди, и разговор, которого уже не избежать.       Конечно, она могла ничего и не объяснять, но Юра будет упорно спрашивать, возвращаться к теме снова и снова, словно проверяя на прочность каждое ее слово.       На такой случай у Вари был универсальный, всегда работающий ответ: «Это по работе». Он действовал безотказно, как печать на документе, — любые вопросы Юры отметались сами собой, оседая где-то на периферии разговора. Слово «работа» служило и оправданием, и стеной, за которую Акимов не имел никакого права заглядывать. Там, за этой стеной, можно было спрятать все: задержки, молчание, усталость. И Юра всегда останавливался, бросая в трубку короткое: «Понял».       Когда дверь «Волги» снова хлопнула, оповестив Варю о том, что соседний пассажир вернулся на свое привычное место, она едва заметно дернулась. Плечи дрогнули, пальцы на руле чуть сжались, а дыхание сбилось на долю секунды. Машина слегка качнулась на рессорах, металл тихо простонал, принимая вес Бокова. Салон наполнился ароматом его одеколона с примесью табака, въевшегося, вероятно, в ткань его рубашки и в саму кожу.       Она бросила на Евгения Афанасьевича кроткий, выжидающий взгляд, словно по инерции предполагая привычную команду или короткий, сухой жест. Он сунул руку в карман пиджака и медленно достал пачку «Бонда», и эта неторопливость заставила Варю задержать дыхание. Некоторое время Боков покручивал картонную пачку в пальцах, перекатывая из ладони в ладонь, будто решал в уме сложный математический пример, не позволяя себе ошибиться. Пачка то исчезала в тени его ладоней, то снова ловила на себе тусклый свет приборной панели, отражаясь едва заметным блеском.       Челюсти Бокова были плотно сжаты; взгляд устремлен вперед, с легким прищуром, отсекающим лишнее, ненужное, мешающее. Ни раздражения, ни сомнений — только собранная, холодная сосредоточенность. Медленное, вязкое перекатывание навязчивой мысли по краю головного мозга, где она не оформлялась в слова, но уже диктовала решения. Кончик его языка быстро коснулся пересохших губ — почти незаметно, рефлекторно. Затем они сжались в тонкую линию, ставшую привычной чертой его молчаливых решений.       Варя невольно выпрямилась, прижала лопатки к спинке сиденья и затаилась, стараясь дышать тише, чем обычно.       Достав сигарету, Евгений Афанасьевич зажал ее между губами и качнул головой — едва заметно, почти лениво, — давая разрешение на выезд.       Варя осторожно выпустила из легких воздух, который, как оказалось, все это время удерживала. Выдох получился длинным и тихим, будто разрешение дышать нужно было сначала выпросить у начальства. Рука потянулась к коробке передач, включив «заднюю».       Одной рукой Варя держала руль, ощущая под пальцами его прохладный, чуть шершавый обод. Сжав зубы почти до скрипа, она повернулась корпусом направо. Мышцы спины отозвались тянущим напряжением. Касаясь кончиками пальцев спинки сиденья, на котором сидел Евгений Афанасьевич, Варя, не дыша, смотрела в заднее стекло, где темнота кооператива собиралась в плотное, непроницаемое пятно.       В нос ударил запах импортного «Бонда». Он мешал концентрироваться, сбивал и без того неровное дыхание, будто нарочно лез в голову. Варя поморщилась. Нога вжалась в газ сильнее, чем планировалось. Почти на нерве. Машина резко сдала назад, кузов дернулся, и на долю секунды показалось, что «Волга» сейчас рванет быстрее, чем нужно, и врежется в какое-нибудь близ стоящее дерево. А дальше — мат, издевательства, ГАИ и объяснительная, почему служебная машина оказалась поврежденной.       Выехав из двора, «Волга» быстро перебралась с улицы Маршала Неделина на пересечение с Чистяковой. Дома по обе стороны дороги тянулись однообразной серой лентой, окна глядели пусто и равнодушно. Взгляд Вари уставился четко в лобовое стекло, словно она боялась, что стоит отвлечься — и что-то обязательно случится. Иногда он перескакивал на приборную панель: стрелки, цифры, тусклая подсветка. Вроде все на своих местах. Вроде все работает. А значит, и переживать не о чем.       Остановившись на светофоре, Варя, продолжая сжимать руль, бросила короткий взгляд на Альберта, сидящего на заднем сиденье.       Черепанов сидел, поддавшись туловищем чуть вперед, словно ему не хватало воздуха, а пространство салона давило на него. Он явно не находил себе места: колено нервно подрагивало, передавая телу мелкую, цепкую дрожь; пальцы то сжимались, то разжимались, будто Алик бессознательно перебирал невидимые четки или считал что-то, сбиваясь из раза в раз, и начинал сначала. Движения были рваными, несинхронными, не доведенными до конца. Создавалось ощущение, что еще немного — и его накроет чем-то, смутно напоминающим эпилептический припадок.       — Ты че, Алик, сидишь, как в жопу ужаленный? — поинтересовался Евгений Афанасьевич.       Варя видела, как Боков чуть приподнял голову, чтоб поймать отражение Альберта в зеркале заднего вида. Он медленно поднес рыжий сигаретный фильтр, зажатый между средним и указательным пальцами, к губам и затянулся, прищурившись от дыма, лезущего в глаза. Его и без этого впалые щеки втянулись еще сильнее, грудная клетка поднялась, ласково принимая в его, вероятно, прокуренные легкие никотин.       Алик дернулся так, словно его действительно задела чья-то невидимая рука. Плечи напряглись, спина выпрямилась неестественно быстро, будто Черепанов пытался одним рывком собраться всего себя в кучу и вернуть контроль над собственным телом.       — Да мне позвонить надо, — неловко отозвался Альберт, вскидывая руку с наручными часами. Он бросил короткий, почти испуганный взгляд на циферблат, будто тот мог подтвердить его слова, и тут же снова отвернулся к окну, уставившись в темный, размытый ночной пейзаж, избегая встречаться с кем-либо глазами.       Варя нахмурилась и снова посмотрела на Алика. В отражении зеркала он почему-то казался еще более дерганным, чем вживую: лицо натянуто, взгляд голубых глаз метался, не находя опоры, а уголок рта мелко подрагивал.       Поймав ее взгляд, Черепанов театрально цокнул языком и закатил глаза, словно пытался превратить собственную нервозность в шутку и тем самым сбросить повисшую в салоне неловкость.       — Да у меня невеста просто… — начал Альберт, помолчав где-то полсекунды, подбирая, видимо, нужную интонацию. Он слегка подался вперед, будто решился наконец сказать что-то важное. — Она переживает там вся, наверное.       — А-а, — протянул Евгений Афанасьевич, выпуская плотный клуб дыма в приоткрытое окно. Сине-серое облачко тут же потянуло назад, вдоль кузова, размазывая тонкой серой полосой по ночному воздуху. — Ну с отдела позвóнишь.       — Ну… — Альберт неловко потер шею, словно хотел стереть внезапно выступивший пот. — Раз уж мы заговорили…       Варя бросила косой взгляд на Бокова. Тот снова глянул в зеркало заднего вида, всматриваясь в смущенное лицо Черепанова, и прищурился, чуть наклоняя голову, словно прикидывал, куда тот клонит.       — Я… Ну это, короче, — казалось, Алик буквально выдавливал из себя слова. Он прочистил горло, кашлянул в кулак и уже увереннее, даже с какой-то легкой гордостью, добавил: — Свадьба на двадцатое июня назначена… Приходите оба. Обязательно! И пару с собой берите.       Последние слова он произнес чуть-чуть быстрее, будто боялся, что его вот-вот перебьют. В салоне на мгновение повисла тишина, нарушаемая ровным гулом движка и тихим шипением табака сигареты, догорающей между пальцев Бокова.       Варя почувствовала, как на лицо самовольно поползла улыбка. Кажется, самая искренняя за последние дни, не вымученная и не дежурная. Не фальшивая. Щеки приятно потеплели, а внутри, казалось, что-то оттаяло. Варя глянула на Черепанова и коротко кивнула, подтверждая, что обязательно явится на такое замечательное событие.       В голове замелькали картинки: белые ленты, натянутые крест-накрест на капотах машин и трепещущие на ветру; протяжное, раскатистое «Го-о-орько!», выдавленное из десятков глоток одновременно — так, что казалось, эхо отдается в соседние дворы; аккордеон, визгливо выводящий знакомые мотивы каких-то безобидных частушек и «Миллиона алых роз»; тамада с хрипловатым голосом, который знает наизусть все традиционные тосты, конкурсы и произносит их с одинаковым пафосом уже лет двадцать.       На свадьбе Варя была лишь единожды, когда замуж выходила Маринка. Тогда все шло как по учебнику советской брачной традиции: перед поездкой в ЗАГС тамада проводила конкурсы — кто быстрее завяжет бант, кто отгадает загадку про семейное счастье, кто больше вспомнит пословиц про любовь и верность. Гости смеялись, перебивали друг друга, одни уже начинали подпевать гармошке, хотя официальная часть еще даже не начиналась.       С обязательным выкупом — ведь все должно быть «как у людей». Ильяс краснел до самых ушей, неловко отсчитывая мелочь дрожащими пальцами; путался в карманах, будто там было бездонное дно, а не пара складок пиджака. Варя и остальные многочисленные подружки Марины хитро улыбались, переглядывались и требовали еще «клада» — то конфет в ярких фантиках, то символических рублей, то исполнить глупое, но обязательное задание: спеть куплет «Подмосковных вечеров», присесть десять раз, признаться в любви к невесте на весь двор. Смех стоял такой, что соседи выглядывали из окон, а кто-то даже хлопал из подъезда, подзадоривая компанию и явно наслаждаясь бесплатным представлением.       После регистрации Марине и Ильясу выдали талон на приобретение ящика водки и ящика «Советского» шампанского. Их, конечно, не хватило бы, чтоб напоить целую ораву гостей, которых решили пригласить молодожены, — пришлось еще просить деда Ильяса, чтобы тот нагнал самогона, так, «на всякий случай».       Конечно, ни о каком ресторане речи и быть не могло. Собрались дома у жениха — в тесной, но теплой квартире. Стол ломился от еды, несмотря на дефицит: начиная с традиционного оливье в хрустальных мисках, которые доставали только по «особым случаям», и заканчивая молочным поросенком, которого заказали на горячее у знакомого мясника. Рядом красовалась селедка под шубой, заливная рыба с яркими кружочками моркови, холодец с хреном.       Тарелки стояли впритык, блюда передавали из рук в руки. Кто-то проливал компот, кто-то тут же подтирал, бормоча извинения. В воздухе смешивались запахи майонеза, свежего хлеба, водки и горячего мяса, а еще — едва уловимый запах полироли для мебели, которой накануне натирали ГДРовский сервант «Хельга», чтобы он блестел «как новый».       Гости поднимали тосты — кто за любовь, кто за счастье молодых, кто за долгую совместную жизнь «в мире и согласии». И за родителей обязательно!       Звучали песни под аккордеон и магнитофонные записи Пугачевой, «Ласкового мая» и «Наутилуса». Кто-то пускался в пляс, сбивая табуретки; дети прятались под столом, а старики вспоминали свои свадьбы, сравнивая, «как раньше было».       Варя смотрела на это и чувствовала, как внутри разливается какое-то тепло — не от «Советского» шампанского, а от общего настроения. От этой слегка неуклюжей, но такой настоящей радости, которая, казалось, заполнила каждую щель в квартире и вырывалась наружу, в вечерний казанский двор, где уже зажигались фонари.       — А че не в мае? — Евгений Афанасьевич изогнул бровь и усмехнулся, стряхивая пепел в окно; серые хлопья закружились и исчезли в темноте. — Суеверные, шо ли?       — Да я-то считаю, что это все бред, — заулыбался Алик слишком поспешно, словно рад был ухватиться за безопасную, ни к чему не обязывающую тему.       Светофор загорелся зеленым. Варя дернула рычаг переключения передач на первую и аккуратно вжала педаль газа, чувствуя, как «Волга» мягко, с легким урчанием, трогается с места.       — А почему нельзя в мае жениться? — не поняла Варя, глянув в левое боковое зеркало, где мелькнули огни проезжавшей мимо машины и на секунду растворились в темноте.       Боков выкинул в окно окурок; фильтр перекрутился в воздухе и растворился где-то в темноте улицы. Евгений Афанасьевич потянулся к ручке на двери и стал крутить ее, закрывая окно. Стекло задребезжало, нехотя поднимаясь, и отрезало уличный шум вместе с остатками холодного воздуха.       — Да, бля, брехня это все, — протянул он, пожав плечом, будто и сам не придавал этому особого значения. Хмыкнув, Боков сильнее вжался туловищем в спинку сиденья и скрестил руки на груди. — Типа… в мае женишься — маяться будешь. Игхра слов такая. Май — маяться. Кто-то пизданул когхда-то — и все, народ подхватил.       Он дернул уголком губы и, покосившись на Варю, добавил:       — Да и какая ваще разница, в каком месяце, а? Гхлавное, шоб люди другх другха понимали.       Алик, сидевший сзади, усмехнулся, но промолчал. Его улыбка была короткой и какой-то задумчивой. Он оперся локтем о дверцу и посмотрел в окно, где мимо проплывали темные силуэты домов, окна с включенным светом и пустые остановки.       Варя бросила на Черепанова быстрый взгляд через зеркало заднего вида и улыбнулась.

***

      — Блядь, ну какой долбоеб собирается с палатками в лесу, когда клещи и мошкара повсюду? — возмущался Боков, хлопнув себя по шее с такой злостью, будто надеялся прихлопнуть не комара, а саму идею этого раннего выезда.       Удар вышел звонким; его ладонь встретилась с кожей с таким шлепком, что Варя вздрогнула от неожиданности. Евгений Афанасьевич поморщился, задержал руку на шее на секунду дольше, будто прислушиваясь: попал или нет. Он раздраженно растер место, оставляя красную полосу на загорелой коже, и недовольно фыркнул, стряхивая с пальцев крошечное тельце очередного надоедливого кровососа.       Воздух в окрестностях Звенигородского лесничества стоял тяжелый, отдающий чем-то болотным и сладковато-гнилым. Мошкара крутилась плотными облачками вокруг лиц; лезла в уши, под воротники, под манжеты. Оседала на ресницах и мгновенно взлетала снова, раздраженно жужжа. Стоило остановиться хотя бы на секунду — и кожа начинала зудеть сразу в нескольких местах, словно под ней одновременно просыпались десятки крошечных иголок.       Варя приподняла перчатку и почесала заспанные глаза, чувствуя, как под веками неприятно скребет сухость, будто туда насыпали мелкого песка. Веки слипались, взгляд мутнел, свет казался слишком ярким для этого раннего часа.       Уснуть этой ночью так и не получилось.       Едва Варя переступила порог квартиры, стянула туфли и на автомате повесила пиджак на крючок, телефон начал надрывно верещать. Этот до невозможности противный звон до сих пор повторялся в стенках черепной коробки тупой болью, рикошетя в виски и отдаваясь в затылке. Казалось, он пророс внутрь, застрял где-то между мыслями, и сколько ни тряси головой — не вытряхнешь.       Почти час Варя только делала вид, что разговаривает по телефону с Юрой, пытаясь как можно вежливее, мягче, без раздражения в голосе намекнуть ему, донести до него только одну простую мысль: ей завтра очень рано вставать. Акимов не слушал — или только делал вид, что не слушал. Его голос тек непрерывным механизированным потоком, заполняя паузы, не давая вставить ни слова.       Он продолжал нести какую-то несусветную чушь, перескакивая с темы на тему, будто листал радиостанции в собственной голове. Смеялся над собственными шутками так искренне, что, казалось, он развлекает сам себя. То рассказывал про какого-то знакомого, которого Варя в жизни никогда не видела и ей не было абсолютно до него никакого дела, то вдруг начинал рассуждать о вещах, совершенно ей безразличных. Вспоминал давние случаи из института — все вперемешку, без пауз, без логики, без попытки уловить ее состояние.              Пришлось слушать его вполуха, глядя в темное кухонное окно. За стеклом отражалась собственная бледная фигура — растрепанные волосы, тень под глазами, тонкая линия губ. Отражение казалось чужим, чуть запаздывающим, словно это была не она, а усталая тень, случайно застрявшая в стекле. Варя механически отвечала в его коротких паузах: «Ага», «Здорово», «Очень интересно». Слова срывались автоматически, без малейшего участия в разговоре, как будто говорил кто-то другой, Варя лишь нажимала на нужные кнопки, поддерживая иллюзию диалога.       Юрочка даже не понял, насколько Варя устала от его казавшихся бесконечными рассказов, пока в какой-то момент она жестко не отрезала, удивившись интонации собственного голоса: «Юр, прости, но мне правда пора».       Варя даже не попрощалась с ним. Просто положила трубку на рычаг. Глухой щелчок пластика об пластик прозвучал почти неприлично резко, словно точка, поставленная с нажимом. Варя устало потерла переносицу, будто пыталась физически выдавить из головы гул голоса Акимова, который продолжал звучать эхом, несмотря на наступившую тишину. На секунду стало стыдно за эту резкость, за обрыв, за эту внезапную холодность. Но стыд быстро растворился в усталости, накопившейся за этот бесконечный день.       Варя полночи ворочалась. Простыни путались в ногах, цеплялись за щиколотки; подушка казалась слишком горячей, будто под нее кто-то нарочно сунул грелку. Одеяло то сползало, то душило, и никакое положение не приносило облегчения.       Стоило закрыть глаза — и перед Варей яркой картинкой возникал кабинет Одинцовской прокуратуры: тусклый, желтоватый свет настольной лампы, отбрасывающей мягкие тени. Тяжелые столы с потертыми углами; металлический сейф с перекошенной дверцей; запах пыли, бумаги и табака, въевшегося в шторы, которые Варя все хотела забрать домой на выходные и хорошенько выстирать, да руки не доходили. Это же надо взять стул, встать на него и, сдувая с лица пряди, попытаться снять ткань с гардины.       Варя представляла, как Евгений Афанасьевич и Алик спят там. Боков — откинувшись на спинку стула, запрокинув голову, с приоткрытым ртом и скрещенными на груди руками; на лбу — глубокая складка, будто даже во сне он продолжал спорить с кем-то. Черепанов — уткнувшись в бумаги, сложенные неровной стопкой, щекой на холодной столешнице; одна рука свисает вниз, пальцы почти касаются пола. Пиджаки небрежно наброшены на плечи, воротники расстегнуты. В кабинете душно, воздух спертый, и часы на стене тикают слишком громко, отмеряя каждую бессонную минуту, подчеркивая бессмысленность этого суррогата, который с натяжкой можно было назвать сном.       И от этой картины становилось настолько паскудно, что внутри все сжималось — не от жалости даже, а от чувства общей, какой-то нелепой, вынужденной солидарности к старшим товарищам. Они, бедные, там, в прокуренном полумраке, среди бумаг и недопитого кофе в граненых стаканах, а она — здесь, под одеялом, в относительном комфорте, который вдруг казался чем-то постыдным, почти предательским.       В какой-то момент Варя даже порывалась встать, накинуть джинсовку на плечи и поехать обратно — с почти демонстративной решимостью заявить, что не бросит коллег, что разделит с ними этот тяжелый ночлег. Она почти видела, как входит в кабинет, как Альберт поднимает на нее удивленный взгляд, а Боков хмыкает, освобождая край стола. Как Варя сядет на такой же жесткий стул, сгорбится, сложившись в какое-то подобие вопросительного знака, уткнется лбом в согнутые в локтях руки и будет дышать пыльным воздухом кабинета до самого утра, слушая, как где-то в коридоре шаркают шаги дежурных, заступивших на ночную смену.       Варя так и не решилась поехать туда. Лежала, глядя в потолок, где по белой штукатурке ползли тени от ветки за окном. Та время от времени настойчиво била в стекло, будто кто-то требовал впустить. Где-то вдалеке проехала машина — звук сначала нарастал, потом растекался по двору и постепенно стихал, оставляя после себя еще более густую тишину. Часы на кухне пробили какой-то неопределенный час — звук донесся глухо, словно сквозь воду.       Под утро она все же задремала, но так и не смогла провалиться в сон. Теперь же этот недосып лип к ней, тянул вниз, делая каждое движение чуть медленнее, чем обычно, а каждую мысль — тяжелее и вязче, словно их приходилось вытаскивать из тягучего киселя.       Работа криминалистов и оперативников продолжалась со вчерашнего вечера. Лес вокруг постепенно просыпался: где-то над верхушками деревьев лениво каркнула ворона. Из глубины лесного массива доносились приглушенные голоса и щелчки затвора фотоаппарата, которые в утренней тишине звучали особенно отчетливо, словно короткие сухие выстрелы.       В стороне шуршали полиэтиленовые пакеты для улик, тихо хлопали крышки металлических чемоданчиков криминалистов.       Яша и Гоша едва слышно переговаривались между собой, стараясь не повышать голоса — будто хоть один громкий звук мог спугнуть что-то важное, скрывшееся в траве и рыхлой земле. Их слова тонули в листве, растворялись среди сосновых стволов, не улетая дальше нескольких шагов.       Портнов нагнулся к земле, аккуратно раздвинул траву пальцами в перчатке и положил рядом картонную карточку с какой-то цифрой. Трава упруго расползлась под его движениями, обнажая влажную почву, в которой темнело четкое углубление.       — След от ботинка сорок третьего размера, — Гоша, держа пальцами зелень, поднял голову и глянул на Яшу.       — Есть, — фотограф наклонился к обнаруженному углублению в почве и сделал несколько снимков, чуть меняя угол.       Камера едва слышно щелкала, а вспышка на мгновение обелила почву. После каждого кадра Яша на секунду замирал, прищуриваясь в видоискатель, словно примерял следующий ракурс, выискивая тот самый — единственно правильный, который потом ляжет в материалы уголовного дела сухой строчкой: «следы обуви правой ноги». Иногда он чуть подправлял карточку с номером кончиком карандаша, чтобы цифра лучше читалась в кадре.       Остановившись возле милицейской «Волги», Варя стянула с ладоней перчатки. Резина негромко чавкнула, отлипая от кожи. Варя несколько раз сжала пальцы, разминая затекшие суставы. Сложив перчатки, она на секунду поколебалась, потом все-таки сунула их в карман пиджака, чтобы позже отнести в пакет для использованных.       Бросив короткий взгляд в сторону леса, она увидела, как между темными стволами мелькают спины криминалистов и фуражки оперативников. Они двигались медленно и осторожно, будто боялись спугнуть что-то невидимое.       Туман, поднявшийся от сыроватой земли, пеленой висел между деревьями. Он цеплялся за ветки, расползался по низинам и делал лес чуть нереальным — будто происходящее разворачивалось не здесь, а где-то в полусне.       Евгений Афанасьевич сунул сигарету между губ и, прищурившись, глянул на капот «АДЧ», на котором приехала оперативная группа и криминалисты.       На нем лежала раскрытая папка с собранными за ночь первичными рукописными отчетами: протокол осмотра места происшествия, краткая справка судмедэксперта, немногословные показания туристов. Бумага уже успела слегка отсыреть от утренней влажности, края листов чуть загнулись. Листы были прижаты тяжелым милицейским фонариком, чтобы их не сдуло редкими порывами утреннего ветра.       Рядом лежал клетчатый блокнот с перечеркнутыми надписями Бокова. Карандашные строки налезали друг на друга, местами так густо, что разобрать слова было почти невозможно. Буквы расползались, будто он писал на ходу или в темноте. Между страниц торчала обломанная спичка, которую он, видимо, использовал как закладку.       Альберт, стоящий чуть в стороне, сунул одну руку в карман пиджака, а второй устало провел по помятому лицу, будто пытаясь стереть с него бессонную ночь. Щетина на его щеках потемнела, глаза были красноватые, но взгляд оставался почти таким же цепким. Он несколько раз моргнул, словно пытаясь стряхнуть липкую сонливость, но та упорно возвращалась, оседая тяжестью под веками.       За его спиной в лесу кто-то негромко сказал:       — Фото номер двадцать четыре. Общий план.       Щелкнул затвор, звук рикошетил между деревьями. Где-то хрустнула ветка, затем послышалось тихое шуршание — кто-то осторожно обходил участок, стараясь не задеть натянутую между деревьями сигнальную ленту.       — Так, — Евгений Афанасьевич чиркнул колесиком зажигалки и поднес огонек к кончику сигареты. Пламя на мгновение дрогнуло на ветру, вытянулось тонким язычком и тут же пригнулось. Втянув щеки, Боков затянулся и почти сразу же выпустил дым из ноздрей. Сизая струйка медленно потянулась вверх, растворяясь в холодном утреннем воздухе, — шо мы имеем?       — Машина туристов заехала сюда по просеке позавчера, — Черепанов сделал шаг ближе к Евгению Афанасьевичу и остановился у капота, опершись ладонью о холодный металл. Его взгляд скользнул по линии леса, затем вернулся к карте, как будто пытался удержать во внимании все одновременно. — После они двинулись вглубь и расставили палатки вот тут.       Альберт ткнул указательным пальцем в карту. Та была размечена карандашом — грубые линии просеки, темные штрихи лесного массива, несколько пометок на полях, сделанных второпях. Небольшой круг — место лагеря туристов, аккуратно обведенный, будто кто-то специально хотел выделить его среди прочих деталей. Крест выше — место обнаружения тела, поставленный с такой силой, что грифель едва не надорвал бумагу.       Черепанов провел пальцем между двумя отметками на карте, соединяя их невидимой линией.       — Жертву нашли примерно в семь вечера вчера, — Алик обвел взглядом коллег. — Один из туристов, судя по показаниям, пошел за водой к ручью. Там и заметили.       Боков перелистнул несколько листов в папке, внимательно изучая каждую строчку. Бумага шелестела под его пальцами. Он внимательно изучал каждую строчку, останавливаясь на отдельных местах, хмурясь, иногда чуть качая головой, словно сверяя написанное с уже сложившейся в голове картинкой.       — А заявил кто-нибудь о пропаже? — Евгений Афанасьевич поднял глаза и уперся им в Варю. — Ты проверила?       3. Nc3       Конь двинулся на поле с3 почти буднично. Прозвучал вопросом, брошенным между короткими затяжками. Конь встал ближе к центру, атакуя дрожащую пешку, стоящую на е4. Он не ломился напролом — просто обозначил свое присутствие, создавая ощутимое давление. С виду, казалось бы, обычный уточняющий вопрос, почти формальность, которую легко можно было пропустить мимо ушей, занимаясь куда более важными делами, чем стоять здесь и только имитировать рабочую деятельность. Но стоило прозвучать этому вопросу из уст Бокова — и в мире будто менялся фокус. Слова начинали звучать отчетливее, паузы между ними становились тяжелее, а любое неосторожное движение превращалось в возможную ошибку.       Варя поджала губы, стараясь скрыть дрожь, которая неожиданно пробежала по всему телу — от затылка и вниз по позвоночнику, заставляя мышцы непроизвольно сжаться. Плечи напряглись, как будто кто-то с очень холодными руками забрался ей под блузку и вел подушечками пальцев вдоль лопаток. Кожа неприятно стянулась, по рукам выступили крошечные мурашки. Это ощущение было предательски знакомым: не страх в чистом виде, а скорее неприятное чувство, будто тебя рассматривают слишком внимательно, слишком долго — как под микроскопом.       — Да, заявили, — Варя натурально заставляла голос звучать ровно. — Хван повез на опознание.       Nc6.       Ответ прозвучал без лишнего шума, но с удивительной ясностью. Конь Вари вышел на поле с6 коротким, уверенным прыжком. Конь не спорил с центром, не ломал линию Евгения Афанасьевича, не пытался доказать что-то силой. Он просто занимал свое законное поле — спокойно, естественно, будто всегда там и стоял. Ход был аккуратный, выверенный: не вызов, но и не уступка. Он встал так же, как говорила сама Варя — спокойно, почти ровно, констатируя факт, который и без того должен был быть понятен.       Варя почти на автомате заправила за ухо выбившуюся светлую прядь, которая все время норовила упасть на лицо. Пальцы на секунду задержались у виска, будто она собиралась сказать что-то еще, но в последний момент передумала. Сложив руки на груди, Варя попыталась закрыться от карих глаз, которые, как и обычно, прожигали ее насквозь.       — Дальше? — Боков снова опустил взгляд и перелистнул страницу. Лист лег на другой с тихим шуршанием.       — На месте обнаружения ни следов крови, ни борьбы нет, — Варя глянула через плечо, фиксируя взгляд на месте, где нашли тело девочки. — Подстилка почти не нарушена. Девочка лежала на боку. Следов волочения, как и в прошлый раз, нет.       — Думаешь, че, принесли? — спросил Евгений Афанасьевич, затянувшись.       4. d5       Белая пешка рванула вперед на d5, словно ударяя кулаком по столу. Она не просто заняла новую клетку: она перерезала диагонали, нападая на коня. Варя была готова поклясться, что не ожидала услышать именно этот вопрос. Это нападение не было даже угрозой в открытую — оно сработало тоньше, почти незаметно, как тихий нажим на нерв. Пешка не стремилась к быстрой победе — она выстраивала структуру, создавая давление там, где его меньше всего ожидали. Так и Боков: он не кричал, не делал резких движений, но одним коротким вопросом, брошенным почти невесомо, перестроил всю геометрию разговора. Пространство между ними вдруг сузилось, набралось напряжением так же, как это случилось между ее конем и его пешкой.       — Думаю, да, — она дернула плечами, будто пыталась стряхнуть это ощущение с себя, но оно цеплялось за кожу и кости.       Ne5.       Черный конь скользнул на поле e5 почти незаметно. Он перемещался от опасности к центру, словно выбирая удобную точку на поле, с которой можно контролировать пространство, не вступая в открытую конфронтацию. Он медленно осматривал доску дальше, прикидывая, куда можно встать так, чтобы противнику было сложнее двигаться, ограничить ему свободу передвижения. Конь не нападал, не защищал — по крайней мере, пока. Он просто был. Как и мнение, которое Варя тихо вымолвила и которое теперь висело в воздухе. Оно не требовало ответа, не настаивало на обсуждении. Просто существовало, занимая пространство между следственной группой.       — А гхолову-то нашли?       Этот вопрос прозвучал чуть глухо, будто язык Бокова споткнулся о непривычное слово.       Повисло какое-то странное, неловкое молчание. Даже лесной массив будто притих, перестал шелестеть листьями, замирая в ожидании ответа.       Варя опустила руки. Глянув зачем-то на собственные пальцы, она начала нервно дергать заусенец на указательном пальце, который до этого даже не замечала. Маленький кусочек кожи болезненно натянулся, побелел, и Варя, не рассчитав силу, резко дернула.        Тихое «блядь» вырвалось сквозь плотно сжатые зубы. Варя глянула на палец, заметив свежую кровь, ярко вспыхнувшую на бледной коже. Капля быстро округлилась и медленно поползла вниз, оставляя тонкую красную дорожку. Варя машинально стерла ее большим пальцем, размазывая по подушечке липкую теплоту.       — Пока нет, — Альберт выдохнул. — Ищем.       Голос Черепанова прозвучал негромко. Без дополнительной интонации, в которой очень хотелось различить капельку надежды. Но в ней до сих пор слишком отчетливо сквозила хриплая усталость. Но не та, которая появляется после долгой дороги или тяжелой физической работы, а та, что появляется, когда в голове пульсирует мысль: искать придется очень долго.       Варя хмыкнула, но это был скорее нервный звук, вырвавшийся откуда-то из грудной клетки и смутно похожий на всхлип. Она огляделась еще раз. Настолько внимательно, будто проверяла давно изученную схему: деревья, кусты, примятая трава, следы ботинок, полосы сигнальной ленты между стволами.       Внутри уже выстроилась холодная, логичная цепочка: если бы голову оставили в лесу, ее бы уже нашли. Собаки обязательно учуяли бы запах и потащили кинологов за собой, ломая ветки кустарников, натягивая поводки. Они бы не остановились, пока не привели к месту.       Но собачьего лая слышно не было.       В воображении Варя видела все так ясно, как будто картинка разворачивалась наяву: голова девочки лежала бы где-то в высоких зарослях травы, волосы, намокшие от утренней росы, частично скрыты листьями; взгляд пустой, холодный, устремленный в серое, затянутое тучами небо. Роса скатывалась по бледному лбу, оставляя блестящие дорожки, а вокруг — ни звука, только давящая на уши и череп тишина, не знающая жалости.       Но этого не случилось. А значит, ее не было вовсе. Ни в лесу, ни где-нибудь поблизости.       Вероятнее всего, убийца унес ее с собой. Будто не достигший цели в прошлый раз с Наташей Быковой, он достаточно поиздевался над своей новой жертвой, лишив ее хотя бы возможности на достойную смерть.       Теперь же бедного ребенка ждал только закрытый гроб — тяжелая лакированная крышка, тускло отражающая ласковый майский свет и лица людей вокруг. Только пустота, скрытая деревом и тканевой обивкой. Обреченные рыдания родственников, которым никто уже не сможет объяснить, почему именно так, почему нельзя хотя бы попрощаться достойно, почему им придется помнить ее не такой, какой она была при жизни, а тем, что из нее сделали.       — А что, — Варя сглотнула, ощущая, как ком, медленно царапая горло, упал куда-то в желудок. Поднеся кровоточащий палец ко рту, она продолжила, ощущая на кончике языка едва уловимый вкус металла: — если он забрал ее с собой?       Слова прозвучали тише, чем она рассчитывала. Казалось, они сами не хотели выходить наружу, цеплялись за губы и растворялись в воздухе.       Все вокруг словно на мгновение стало гуще, липче, и даже лес, казалось, прислушался. Где-то в стороне сухо треснула ветка — то ли под ногой кого-то из оперативников, то ли сама по себе, от какого-то напряжения, нависающего над кронами.       Ощущения именно его взгляда Варя не могла спутать ни с чем другим. Ей не нужно было даже поднимать глаз — оно приходило раньше, чем сознание успевало оформить мысль. Сначала напряжение на коже, потом легкое покалывание под лопатками.       Этот взгляд всегда был одинаковым и в то же время разным, будто менял только полутон.       Иногда он окрашивал кожу в горячий, почти болезненный красный — тогда внутри вспыхивало раздражение, смущение, упрямство, желание доказать что-то, хотя никто ничего не требовал. Плечи сами собой напрягались, пальцы сжимались, словно тело готовилось к спору еще до того, как прозвучит первое слово.       А иногда — в холодный, простынно-белый, от которого под ребрами становилось пусто и тихо, как в больничной палате.       Его взгляд забирался под кожу, медленно, почти осторожно, как тонкая иголочка. Мог испепелить кости так, что Варе казалось, будто скелет внутри превращается в мягкую, бесформенную массу черного цвета, лишенную всякой опоры. Колени становились ватными, спина невольно сгибалась.       А временами — наоборот — собирал их обратно, позвонок к позвонку, ребро к ребру, возвращая жесткость, заставляя выпрямиться и держать спину ровнее, чем обычно. Как на построении в армии.       — Ну хуево тогхда, че — хмыкнул Евгений Афанасьевич и — Варя почувствовала — отвел взгляд.       Это было почти физическим ощущением. Давление, которое до этого лежало на коже, внезапно исчезло, будто кто-то резко убрал руку с плеча. Варя выпустила из легких воздух и даже сама не осознала этого.       Лес снова вернулся к жизни: зашуршали листья, где-то лениво зажужжала мошкара, а ветер едва заметно качнул верхушки деревьев.       Евгений Афанасьевич поднял голову, прищурено глядя куда-то в сторону просеки, словно там, между стволами, можно было найти ответ получше. Его плечи дернулись — то ли от укуса мошки, то ли от мысли, которую он не захотел озвучивать вслух. Лицо на мгновение стало задумчивым, слишком сосредоточенным.       Варя огляделась, медленно поворачивая голову — шея продолжала ныть, отзываясь глухой тянущей болью под затылком. Взгляд цеплялся за обрывки: пятна, тени, неровности почвы, — за обломанные ветки, темные комья земли, за едва различимые следы, которые могли быть чем угодно.       Все расползалось. Мозг вяз в липкой, хронической усталости; она поднималась изнутри, медленно, тяжестью оседая под веками. С каждой секундой она становилась плотнее, гуще, словно кто-то подмешивал в сознание что-то тяжелое, лишающее ясности.       Варя с усилием подавила подступающий зевок, сжав челюсти так, что неприятно заскрипели зубы, и на мгновение прикрыла глаза — всего на долю секунды, но и ее хватило, чтобы тело предательски качнулось вперед, теряя равновесие.       — Варя, блядь! — донесся ор Евгения Афанасьевича.       Она вздрогнула всем телом, будто ее дернули за невидимую нитку, резко, до боли в плечах, и обернулась. Воздух комом застрял в груди; Варя распахнула глаза так широко, что они тут же заслезились от сухости. Мир на мгновение стал слишком ярким, слишком четким, будто кто-то выкрутил резкость до предела.       — Слушай, — Боков прищурился, — тебя, может, это… к ЛОРу свозить, а то шо-то проблемы у тебя какие-то со слухом.       5.Qd4 —       Белый ферзь ступил прямо, остановившись на третьей чернопольной клетке. Он нападал сразу по двум уязвимым фронтам противника: справа — черная пешка, зажатая и не готовая к такому давлению. По верхней диагонали с той же стороны — такого же цвета конь, застывший в неудобной позиции. Оба сжались от неожиданной атаки, затаились, словно почувствовали, как на них легла тень неизбежного. Своим ходом Евгений Афанасьевич развивал фигуру, выигрывал темп, в который Варя не попадала, как ни пыталась ухватиться за происходящее.       Варя моргнула — один раз, второй, третий, прогоняя резь, и медленно втянула воздух носом. В груди защемило — то ли от слишком резкого вдоха, то ли от раздражения, которое поднималось из глубины горячей волной, медленно расползаясь под ребрами и отдаваясь тупой тяжестью.       Варя чуть сдвинула плечи, будто пытаясь стряхнуть с себя усталость, но та только глубже впилась в мышцы, откликнувшись глухим, ноющим напряжением между позвонками.       Пальцы сами собой сжались в кулак — ногти коротко впились в ладонь — и тут же разжались, оставляя после себя слабую дрожь, поднимающуюся мелкой вибрацией от кисти и выше к предплечью, будто локтевой нерв неожиданно дернули и отпустили.       — Извините, — Варя виновато поджала губы и опустила голову.       Заметив какой-то камень, она пнула его носком туфли, совершенно не думая о лакированном покрытии, которое могла с легкостью испортить — оставить вмятину или длинную некрасивую царапину.       Камень отскочил, дернулся и прокатился по земле, поднимая пыль. Полетел куда-то в кусты, где глухо ударился в глубине — будто не просто упал, а провалился, исчез, оставив после себя короткий, странно глухой звук.       — Я гхрю, бланк протокольный есть пустой?       Голос Бокова прозвучал неожиданно резко, болезненно четко; казалось, каждое слово было вырезано лезвием. Он полоснул по барабанным перепонкам. Варя чуть поморщилась, чувствуя, как звук неприятно отдается в висках.       — Да, конечно, — она уверенно кивнула и выпрямила спину.       — За мной, — Евгений Афанасьевич коротко качнул головой в сторону припаркованной чуть поодаль милицейской «Волги» и сразу двинулся вперед, не проверяя, зашагала ли за ним Варя.       Она цокнула языком, недовольно покачав головой. По привычке закатив глаза, она все же дернулась следом, невольно ускоряя шаг.       Казалось, что Боков поднимался по холмику неестественно быстро — его спина удалялась ровно, без колебаний, и от этого собственные движения Вари казались еще более неуклюжими. Какими-то несуразными.       Цепляясь щиколотками за кусты и торчащие сучья, Варя в который раз обматерила себя за то, что снова напялила эти злосчастные туфли вместо удобных балеток.       Каждый шаг отзывался тянущим рывком в голеностопе, иногда неприятно схватывало связки, заставляя балансировать и смотреть под ноги; икры быстро наливались тяжестью, становились плотными, напряженными. Отодвинув от лица сухую, цепляющуюся ветку, Варя почувствовала, как та царапнула кожу у виска, оставив тонкую, почти незаметную розоватую линию, вызывающую колкое, назойливое жжение. Потерев царапину тыльной стороной ладони, Варя снова глянула под ноги.       Она искренне не понимала, к чему сейчас возвращаться к машине. Зачем Бокову так срочно, почти лихорадочно, понадобился пустой бланк протокола осмотра места происшествия? Мысль об этом крутилась в голове, но не успевала осесть — дыхание требовало куда большего внимания, вытесняя остальное.       Хватая ртом воздух, будто пробежав стометровку, Варя остановилась и согнулась, уперевшись ладонями в колени. В груди неприятно жгло, дыхание сбивалось, выходя короткими, рваными толчками. Каждый вдох сопровождался тихим свистом, вырывающимся из приоткрытого рта; сердце билось тяжело, глухо, отдаваясь в глотке и где-то под ключицами. Казалось, легкие вообще отказывались работать на полную силу, оставляя только болезненную жажду кислорода и ощущение пустоты внутри.       Инструктор по физо был бы крайне недоволен таким результатом! Отчитал бы и поставил «неуд.», отправив подготавливаться к унизительной пересдаче.       — Ключи, — откомандовал Евгений Афанасьевич, поворачиваясь к ней всем туловищем.       Варя глянула на него снизу вверх, сдувая с лица упавшую светлую прядь. Та же надоедливо лезла в глаза, липла к виску от выступившего пота. Сунув руку в карман, Варя на ощупь нашла холодную металлическую связку и, не примериваясь, подкинула ее Бокову.       Тот поймал ключи с первого раза, и это почему-то вызвало еще большее, почти несоразмерное раздражение — как будто простая удача чужого движения была личным оскорблением, дополняя воздух вокруг едкой ноткой скрытого гнева.       Выпрямившись, Варя подошла к «Волге» и уперла руки в бока, чувствуя, как неприятно тянет поясницу. Она чуть сместила вес с ноги на ногу, пытаясь найти положение, в котором станет легче, но напряжение только перекатывалось под мышцами.       Недоверчиво скосив брови к переносице, Варя уставилась на Евгения Афанасьевича.       Быстро сунув ключ в замок водительской двери, Боков повернул его — металл коротко скрежетнул в механизме. Открыв автомобиль, он обогнул капот и двинулся к своему месту. Рванув на себя правую пассажирскую дверь, Евгений Афанасьевич нагнулся к бардачку и ловко открыл его. Пластик сухо щелкнул, этот звук прозвучал неожиданно громко, смешиваясь с едва уловимым пением птиц. Извлекая из глубины бардачка бутылку «Столичной», в которой — Варя была уверена — оставалось еще где-то на полрюмки, Боков потряс ее.       Лицо Вари вытянулось, глаза округлились, а руки сами развелись чуть в стороны, изображая явное недоумение от происходящего. Рот приоткрылся, в горле уже сформировались первые толчки слов, но застряли там же, задержались — и пока только воздух стал свидетелем растущей ярости, которая поднималась внутри.       Когда Евгений Афанасьевич выпрямился и начал откручивать алюминиевую крышку с горлышка, Варя сложила руки на груди, чувствуя, как ткань впивается в кожу на сгибах локтей, и вздернула левую бровь вверх.       — И давно вы водку возите в моей служебной машине? — не скрывая раздражения в голосе, поинтересовалась Варя.       Ng6.       Черный конь, на которого ранее нападал боковский ферзь, отступил на безопасное поле. Теперь он затаился на королевском фланге, готовый в любой момент развернуться и ударить в бок, если белые потеряют бдительность. Отступление обернулось перегруппировкой, а страх сменился на расчетливость. Конь смотрел теперь на белого ферзя, словно он, так же как и Варя, наблюдал за действиями Бокова. Во взгляде читался не упрек, а, скорее, молчаливый вызов: «Давай, объясняйся! Посмотрим теперь, что ты скажешь».       Казалось, Евгений Афанасьевич ее даже не слышал. Его взгляд сосредоточился точно на движение собственных пальцев. Отбросив крышку куда-то в сторону, он резко выпустил воздух из легких, с прокуренным хрипом, будто вместе с ним пытался вытолкнуть из себя что-то лишнее.       Обхватив горлышко бутылки губами, Евгений Афанасьевич допил остатки, запрокинув голову. Стекло коснулось кожи губ с глухим, чуть влажным звуком. Горло Бокова дернулось несколько раз подряд, кадык ходил вверх-вниз, натягивая кожу, и от этого движения Варя невольно отвела взгляд — слишком неприлично так откровенно пялиться! Она почувствовала, как у нее самой что-то дернулось в горле в ответ.       Варя закатила глаза, сжав челюсти так сильно, что желваки на ее лице зашевелились; напряжение отдавало в виски и вниз, в шею. На секунду ей показалось, что она даже слышала, как заскрипели зубы. Пальцы сами легли на шею — сначала неуверенно, почти осторожно, потом крепче — и медленно провели подушечками вдоль позвоночника, словно пытаясь стереть что-то навязчиво липкое, стыдное, что расползалось по телу мелкими иглами.       Евгений Афанасьевич скривился, выдувая из груди горечь сорокоградусной, застрявшей в горле тяжелым осадком. Он пошмыгал носом, раздраженно втягивая воздух, и зачем-то огляделся по сторонам. Затем сунул ладонь во внутренний карман пиджака, на мгновение замешкавшись, будто пальцы на долю секунды перестали его слушаться.       Достав ручку, Боков зажал зубами верхний колпачок и с хлестким звуком сорвал его, чуть дернув головой.       — Протокол дай, — со свистом между колпачком и ртом попросил Евгений Афанасьевич.       Варя коротко выдохнула, чувствуя, как воздух выходил неровно, и шагнула к задней двери. Открыв ее, она нагнулась к своему дипломату, который мирно покоился на заднем сидении, слегка съехав вбок. Откинув клапан, Варя выудила нужную бумагу и протянула Бокову над крышей «Волги», зачем-то стараясь сделать так, чтоб их пальцы не коснулись друг друга.       Такого бы она точно не вынесла!       Боков быстро притянул лист к себе свободной от бутылки рукой, продолжая держать зубами колпачок.       Варя видела, как Евгений Афанасьевич что-то торопливо начеркал на протоколе. Дернув левой рукой и поднеся запястье к лицу, он взглянул на наручные часы, прищурившись; кожа на лбу чуть собралась складками. Затем снова сделал какую-то запись.       Наскоро сунув кончик ручки обратно в колпачок, он убрал ее во внутренний карман пиджака, промахнувшись с первого раза — ткань зашуршала, рука дернулась, — и только со второй попытки попал. Коротко взглянув на протокол, Евгений Афанасьевич поставил пустую бутылку водки на крышу машины и стал скручивать лист в тонкую полую трубочку. Бумага шуршала в его пальцах, поддаваясь, словно сопротивляться было бесполезно; края послушно сходились, образуя плотный цилиндр.       — Что вы делаете? — не поняла Варя, внимательно наблюдая за его движениями; она чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение вперемешку с растерянностью.       — А ты шо, — он взглянул на нее исподлобья и усмехнулся, дернув уголком рта, — на юридическом не проходила?       Варя нахмурилась и отрицательно покачала головой; лоб стянуло, и в висках снова отозвалось натяжение. Роясь где-то в памяти, она отчаянно пыталась вспомнить хотя бы одну лекцию, на которой им могли бы объяснять что-то подобное, но в голове было пусто — только обрывки формулировок, сухие определения и голос преподавателя, который бился эхом о стенки черепной коробки, не складываясь ни во что конкретное.       — Маяк я делаю, — с тяжелым вздохом выдал Боков, словно объяснял очевидное. Сунув бумажную трубочку в бутылку через горлышко, он схватился за нее и покрутил перед собой, оценивающе щурясь и крутя головой. — Мы эту бутылку зароем, только чуть гхорлышко оставим, шоб найти потом.       — Для очной ставки? — Варя сложила руки на крыше «Волги», не сводя глаз с пальцев Евгения Афанасьевича, продолжающих сжимать стекло.       — Агха, — подтвердил он, чуть наклонив голову в согласном жесте и подкинул бутылку в воздухе; та на мгновение зависла и снова легла ему в ладонь с глухим стуком. — Учись, пока я жив.

***

      Варя выдохнула, откладывая в сторону очередной протокол допроса.       Бумаги перед ней расползались веером, занимая почти всю поверхность стола, но в этом кажущемся беспорядке Варя отчетливо видела систему: линии, даты, подписи — все выстраивалось в цепочку, тянулось от одного факта к другому, образуя костяк. Она машинально прикидывала, как будет складывать их в папку с остальными материалами уголовного дела; какие листы пойдут первыми, какие — в конец.       Устало почесав переносицу указательным и большим пальцами, Варя на секунду прикрыла глаза, чувствуя, как в районе затылка пульсирует тупая боль. Она отдавалась в висках глухими толчками, сбивая мысли к чертовой матери.       Может, все-таки и стоило взять у Альберта таблетку «Анальгина», которую он заботливо протягивал у входа в прокуратуру? Но нет же — уперлась, вежливо отмахнувшись: «Да ну, хватит тебе! Я не маленькая — не растаю!».       На мгновение Варя зажмурилась сильнее, словно пытаясь прогнать эту боль, и почувствовала, как веки неприятно царапают пересохшую слизистую. Затем она открыла глаза и внимательно посмотрела на сидящего напротив ее стола туриста. Того, что и нашел тело девочки в окрестностях Звенигородского лесничества. Слово «нашел» до сих пор звучало как-то неправильно, слишком буднично для того, что на самом деле произошло.       Ею оказалась Юлия Власова, проживающая в Одинцово. Ее опознала мать, которую Хван привез в морг с самого утра. Эта сцена невольно всплывала перед глазами: холодный свет, металлический секционный стол, дрожащие руки женщины и этот короткий, сдавленный звук, который трудно было назвать криком — скорее выдох, в котором точно звучал ужас от увиденного.       Такое зрелище с трудом мог вынести тот, кто с Юлей и не знаком вовсе, чего уж говорить о матери, которая, вероятнее всего, до последнего надеялась, что дочка вернется домой, если не ночью, то хотя бы под утро.       В кабинете стояла невероятная духота, несмотря на открытую настежь форточку. Иногда, — скорее приличия ради, — все-таки потягивало желанной прохладой, но толку от этого почти не было.       За спиной, возле того же решетчатого окна, стоял Евгений Афанасьевич, смоля, кажется, уже вторую сигарету подряд. Тонкая струйка дыма тянулась вверх, лениво расползаясь под «Амстронгом» Одинцовского кабинета и наполняя его терпким, въедающимся запахом импортного «Бонда».       Варя не видела его, но слышала слишком отчетливо: как он переминался с ноги на ногу, как каблук едва слышно постукивал по полу, как ткань пиджака шуршала при каждом движении. Она почти видела, как он стоял, сложив руки на груди, чуть подавшись вперед. Затем — глубокая затяжка, с характерным и знакомым треском тлеющего табака, короткая пауза, когда он задерживал дым в легких.       — Значит, вы утверждаете, что не причастны к убийству Юлии Алексеевны Власовой тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения, я правильно понимаю? — после минутной передышки Варя прищурилась от сигаретного дыма и сосредоточилась на лице свидетеля.       Голос звучал ровно, деловито-сухо; слова ложились четко, почти без колебаний. И в этом, казалось бы, ледяном тоне не было ни давления, ни сочувствия — только фиксация факта.       Варя внимательно ловила каждую мелочь: как парень напротив реагировал на имя, на год рождения, на слово «убийство» — задерживал ли дыхание, менялся ли взгляд, поджимал ли губы.       Придвинув протокол ближе, она взяла ручку и начала нервно постукивать колпачком о столешницу, задавая ритм.       — Совершенно верно, — кивнул молодой человек.       Парень выглядел моложе, чем, вероятно, был на самом деле. Светлые волосы, чуть взъерошенные, будто он постоянно проводил по ним рукой; тонкая, почти хрупкая шея, на которой дернулся кадык, когда он сглотнул. Импортная олимпийка висела на его плечах так, будто была ему и не по размеру вовсе — ткань собиралась складками, сползала, делая юношу еще более неуклюжим и потерянным в этом кабинете.       Руки он держал на коленях, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки на фалангах побелели, а ногти впивались в кожу, оставляя бледные полумесяцы. Суставы выглядели напряженными, будто вот-вот предательски громко хрустнут. Время от времени парень едва заметно сжимал их еще сильнее, словно пытался удержать себя от дрожи, которая все равно пробегала по пальцам.       — Давайте тогда дальше по протоколу пойдем? — положив ручку на столешницу, Варя схватилась за сидушку стула и придвинулась ближе к столу. Деревянные ножки коротко скрипнули по полу, резанув барабанные перепонки противным звуком, от которого Варя поморщилась. — Рассказывайте, где вы находились до момента обнаружения тела, с кем и при каких обстоятельствах вы оказались на месте преступления.       — Мы приехали с ребятами позавчера. Расставили палатки, там, туда-сюда, — юноша выпрямил спину, будто хотел выглядеть собраннее, чем чувствовал себя на самом деле. Плечи дернулись вверх и тут же опали, не выдержав, видимо, такого груза. — Вечером этого же дня мы сели у костра и… — он поджал губы и как-то виновато опустил глаза в пол, — ну, выпили, короче.       На слове «выпили» его голос чуть просел, стал глуше, будто слова застряли в горле и пришлось проталкивать их усилием. Он словно ожидал осуждения — даже не столько от Вари, сколько от самой обстановки: от этих стен, впитавших слишком много чужих рассказов, чужих оправданий, чужих «да мы просто сидели».       Свидетель кашлянул, прочищая горло, и продолжил уже быстрее, сбивчивее. Видимо, старался проскочить неприятное, не застревая на нелицеприятных деталях:       — На следующий день, уже ближе к вечеру, стали собираться обратно в Аксиньино.       — Сколько человек было с вами? — Варя изогнула бровь и снова взяла ручку, покрутив ее между фаланг.       Склонив голову над протоколом, она быстро сделала запись, почти не глядя на лист. Казалось, рука сама знала, куда и что писать, двигаясь исключительно на автомате.       — Четверо нас было, — голос туриста звучал ровно, даже слишком. Создавалось ощущение, будто он держал его под контролем усилием собственной воли.       — Перечислите, пожалуйста.       — Я, Леха Симонов, Димон Воропаев и Серый… — парень запнулся. — В смысле, Сергей Молотков. Ну, мы спорить начали, кто за водой пойдет. Начали спички оставшиеся тянуть. Мне досталась короткая.       Он дернул уголком рта — то ли попытка выдавить улыбку, что не нашла продолжения, то ли тик, поползший по лицевым нервам. Пальцы на коленях чуть разжались, потом снова сомкнулись, впиваясь в ткань джинсов.       — А это во сколько было? — приподняв голову, уточнила Варя, на секунду задержав на нем взгляд. — Хотя бы примерно.       — Ну, где-то без пятнадцати семь, — свидетель дернул плечами, — может, около того.       Он явно не был уверен, и это «может» повисло в воздухе, оставляя после себя ощущение неустойчивости.       — Угу, — Варя снова сделала запись. — Дальше?       Она не поднимала глаз, но слушала внимательно — не пропуская ни одной паузы, ни одного сбоя в ритме речи.       — Я пошел к реке.       — Извините, что перебиваю, — Варя неловко кашлянула и, поджав губы, скривила их в каком-то жалком подобии полувиноватой улыбки, — а сколько примерно до реки идти?       — Минут десять-пятнадцать примерно. Там тропинка есть, по которой спуститься можно. Ну… Там и увидел, — юноша на секунду замолчал, взгляд его расфокусировался, словно он снова оказался там, среди сырого воздуха и шороха травы.       Парень сглотнул ком; кадык едва заметно дернулся, а пальцы на коленях сжались еще сильнее, будто он пытался удержать себя в настоящем, не давая памяти утащить дальше. В то самое мгновение, когда он обнаружил изувеченное детское тельце, лежащее на траве.       — Что именно вы увидели? — Варя выдохнула и чуть откинулась на спинку стула, позволяя себе на мгновение сменить позу. Дерево неприятно врезалось в позвоночник, и Варя немного поерзала на стуле, пытаясь найти более удобное положение.       — Ну… девочку. Она там лежала.       Он сказал это быстро, почти неразборчиво, надеялся, видимо, что этого будет достаточно и дальше уточнять не придется.       — В каком положении? — Варя поморщилась, ощущая, как сигаретный дым щекочет слизистые носа, раздражая и без того натянутые нервы; сзади протяжно выдохнул Евгений Афанасьевич.       — На боку, — кивнул свидетель, глядя куда-то мимо нее, словно избегая прямого контакта и цепляясь взглядом за любую точку в пространстве.       — Ближе подходили? — она снова покрутила ручку между пальцев, прислушиваясь не столько к словам, сколько к паузам между ними; к тому, как свидетель дышал, где запинался.       — Почти вплотную.       — Тело трогали?       — Нет! — резко выпалил парень, вскинув голову; в голосе на мгновение прорезалась отчаянная паника. Плечи дернулись, будто от удара током, и он тут же осекся. Затем, откашлявшись, продолжил уже тише, осторожнее, словно подбирая слова: — Нет, вы че?..       — Я просто спрашиваю, — Варя дернула плечами, не меняя интонации в голосе, оставляя ее равнодушной. — Признаки жизни проверяли?       — Нет, — свидетель отрицательно помотал головой, теперь уже медленно, с запозданием, словно он догонял собственные слова. — Я сразу понял, что она… ну, что она мертвая.       Он запнулся на последнем слове, будто оно оказалось тяжелее остальных. Варя уловила, как плечи парня двинулись, грудная клетка дрогнула, а глаза мельком опустились в пол.       — На основании чего вы это решили?       — Так у нее головы не было! — глаза парня округлились, в них мелькнуло что-то похожее на возмущение, смешанное с неподдельным испугом.       В кабинете повисло тяжелое, вязкое молчание. Казалось, что слова упали на стол между Варей и свидетелем напротив. Они растеклись по поверхности какой-то липкой, неоформленной массой, которую никто не хотел трогать руками.       Варя поймала себя на странной, почти мимолетной мысли: он, похоже, считал ее идиоткой, раз она задавала такие, казалось бы, элементарные вопросы. Мысль эта мелькнула и тут же ушла, уступая место привычной рабочей сосредоточенности — спрашивать нужно было все, даже очевидное. Особенно очевидное.       — Петр Иванович, уточните, пожалуйста, — Варя выдохнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — отсутствие головы вы визуально наблюдали?       Парень кивнул. Губы зашевелились, и он с силой сглотнул, будто проглотил вместе со слюной и остатки своей уверенности.       Варя заметила, как плечи напряглись, как его взгляд мельком скользнул по кабинету, будто ища опору, которой не существовало — ни в стенах, ни в мебели, ни особенно в людях.       — А голову вы видели? Она поблизости находилась?       — Нет, я головы вообще не видел.       Варя отчетливо услышала, как за спиной цокнул языком Боков. Звук получился слишком громким, вызывающим, словно он хотел подчеркнуть собственную досаду от услышанного.       Скрип половицы под его ногами прозвучал аккордом, странно зазвеневшим в густой тишине кабинета, и Варя почувствовала, как маленькая волна напряжения прошла по позвоночнику, заставляя плечи слегка дернуться, а дыхание замереть на мгновение.       Евгений Афанасьевич сделал шаг к столу, и длинная тень от него растянулась по стене. Она изгибалась под углом лампы, переливалась по матовой грязно-зеленой краске. Казалось, что тень шевелилась сама по себе, неестественно растягиваясь и сжимаясь, повторяя малейшие движения тела.       Наклонившись к пепельнице, Боков оказался так близко, что Варя ощутила слабое тепло его тела и резкий запах одеколона — хвойный, с ноткой цитрусовых, смешанный с ароматом загорелой кожи и едва уловимым перегарным шлейфом. К этому примешивался запах табака, въевшийся в ткань рубашки и пальцы.       Воздух вокруг них казался плотным, сжатым до размера атома, и Варя почувствовала странную, предательски непрошенную дрожь в предплечьях, словно сам Боков провел кистью по ее нервам, проверяя, где потоньше.       Изгиб плеча Евгения Афанасьевича, его тень, падающая на ее руку, легкое напряжение в линии шеи — все это заставило сердце неожиданно зашевелиться в груди, будто его кто-то осторожно подтолкнул изнутри. Мысли на мгновение застыли; легкие вспыхнули от усилий контролировать дыхание; глаза сосредоточились на прикосновении длинных пальцев к стеклу.       Варя ловила мельчайшие детали: блеск ногтей, напряжение суставов, едва заметное подрагивание кончика мизинца. Казалось, что стены кабинета сблизились; воздух стал киселем, и каждый звук — тихий шорох бумаги, скрип стула под ее весом, легкий выдох Петра, приглушенный гул улицы за окном — отдавался эхом по всему телу, рябью по воспаленной коре головного мозга.       Она глянула на Бокова краем глаза. За секунду до того, как он выпрямился, она заметила крест, выскользнувший из-под белой, безупречно выглаженной рубашки. Холодный отблеск благородного металла играл в тусклом свете лампы, и на мгновение в груди забилось непонятное волнение — не страх, не тревога, а что-то более осязаемое, как электрический ток, бьющий разрядом двести двадцать вольт. Оно спускалось ниже и ниже. От груди по коже живота…       Варя поспешно отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться на свидетеле, сидящем напротив, — на его лице с каплями пота у линии роста волос; на трясущихся тремором пальцах, которые он то сцеплял в замок, то вновь разжимал, будто не знал, куда их деть.       — Дальше шо было? — спросил Боков, выпрямив спину и скинув пепел в пепельницу.       Звук его голоса отозвался коротким эхом, гулко ударившись о выкрашенные стены и вернувшись обратно в уши, словно кабинет не хотел отпускать ни одного произнесенного им слова.       Напряжение снова растянулось вдоль плеч, шеи, забралось под лопатки. Казалось, словно чьи-то невидимые руки осторожно, но уверенно обвили тело, заставляя внимать каждому слову Евгения Афанасьевича; ловить малейшее изменение интонации, даже то, как он дышал между фразами.       — Я побежал обратно к пацанам, — продолжил Петр, глянув на Бокова и тут же отведя взгляд, словно тот прожигал его насквозь паяльной лампой. — Сказал им.       Он говорил неуверенно, чуть запинаясь, словно на ходу вспоминал последовательность событий и одновременно пытался угадать, какие слова от него ждут. Его пальцы нервно теребили край рукава олимпийки, оставляя заметные складки, которые он тут же пытался разгладить, но только сильнее мял ткань. Его колено под столом тряслось, отбивая сбивчивый, нервный ритм.       — Так, — протянул Евгений Афанасьевич, вмяв окурок в пепельницу. — А пацаны че?       Боков звучал лениво. Настолько, что хотелось недовольно скривить морду от этого показательного цирка, который он устраивал. В этом растянутом «так» сквозило что-то смутно похожее на подступ к самой сути — как будто он уже нащупал и теперь осторожно подбирался ближе, как охотник, пытающийся не спугнуть добычу, спрятавшись в кустах. Пальцы Евгения Афанасьевича еще секунду давили на окурок, медленно ввинчивая его в стекло, словно хотели окончательно убедиться, что тот окончательно погас. Взгляд карих глаз не отрывался от лица Петра, ловя любое движение мышц, любую тень сомнения.       — Ну… — парень поджал губы, взгляд на секунду метнулся в сторону, к двери, и тут же вернулся обратно. — Сначала не поверили. Потом мы все вместе пошли посмотреть.       — Все четверо? — Боков прищурился и шагнул к подоконнику почти беззвучно, только каблук тихонько цокнул по полу, нарушив гнетущую тишину.       Евгений Афанасьевич поставил пепельницу на подоконник, чуть сдвинув ее подушечками пальцев, как будто выверяя положение до миллиметра и прислушиваясь к тому, как стекло царапает облупившуюся краску. Уперевшись поясницей в подоконную доску, Боков сложил руки на груди и внимательно смотрел на Петра — пристально, не мигая, словно хотел пригвоздить его взглядом к стулу, заставить выложить все без утайки.       Юноша кивнул — коротко, дернув подбородком, и тут же опустил глаза, испугавшись собственного согласия.       — А хто предложил милицию вызвать?       — Ну, сначала мы думали отправить мужика, которого мы встре…       — Обожди, обожди, — Евгений Афанасьевич резко оттолкнулся от подоконника.       Доска под ним скрипнула, словно протестуя против внезапного движения. Боков подался вперед всем корпусом; тяжесть веса перенеслась на носки, плечи чуть ссутулились, словно он собирался вцепиться в сказанное мертвой хваткой, не выпуская, пока не выжмет из него все возможное. Евгений Афанасьевич нахмурился так, что кожа на переносице собралась в жесткую складку; он будто пытался расслышать в словах Петра нечто ускользающее между строк, зацепиться за него, нащупать, вытащить наружу, как занозу из кожи — аккуратно, но неизбежно болезненно. Брови сошлись, глаза сузились в узенькие щелки.       — Какой еще мужик? — Боков сунул руку в карман.       Варя натянулась нейлоновой струной — до звона суставов в ушах, до болезненной четкости ощущений — и бросила короткий взгляд на Евгения Афанасьевича. Тот уже оказался рядом со столом и сжимал пальцами край столешницы так сильно, что костяшки на фалангах побелели, кожа натянулась до блеска, а ногти впились в дерево, оставляя еле заметные вмятины, которые потом еще долго будут царапать взгляд, стоит только задержаться на них дольше секунды.       Ручка в руках Вари замерла в миллиметре от протокола, повисла на долю секунды, как будто запястье свело судорогой. Казалось, оно отказывалось двигаться дальше, не желая фиксировать то, что вот-вот прозвучит.       Варя перевела взгляд с Евгения Афанасьевича на Петра, стараясь не упустить ни одного слова, ни одной паузы между ними, даже той, что длится меньше вдоха.       В кабинете повисла тяжелая пауза — густая, вязкая, как кисель, — она словно обволакивала каждого, липла к коже, забиралась под воротник, мешая сделать полноценный вдох. Оседала на языке неприятно-сладковатой тяжестью. Ее нарушало только тиканье настольных часов, слишком отчетливое в этой тишине. Казалось, кто-то нарочно подкрутил звук.       — Ну, мужик, — Петр сглотнул; кадык дернулся вверх-вниз. Губы на мгновение пересохли, он провел по ним языком, оставляя блестящий влажный след. — Мы его где-то за два часа до этого встретили. Он к нам подошел, попросил прикурить ему машину. Ну мы и подумали, может, он не уеха…       — А машина какая была? — перебил Евгений Афанасьевич. В его голосе прозвучала нетерпеливая, колкая сухость. Он вытащил из кармана пиджака пачку сигарет и зачем-то постучал по картону пальцами несколько раз. — Марка? Цвет? Может, номер?       — Ну, — Петр моргнул, будто сбрасывая с глаз невидимую пелену, и поднял взгляд на Бокова, — синяя «восьмерка». Номер… Номер не посмотрел.       Боков раздраженно цокнул языком и закатил глаза — резко, с коротким выдохом.       Варя поджала губы. Это было ожидаемо, почти предсказуемо, но все равно злило.       Пальцы Евгения Афанасьевича на краю стола сжались еще сильнее, так, что сухожилия на тыльной стороне кисти выступили тонкими жгутами. Казалось, что ему хотелось вцепиться уже не в дерево, а в глотку сидящего напротив парня.       — Состояние машины? — Боков провел языком по зубам.       — Капот помят спереди немного.       — А этот «мужик» представился? — Варя сжала ручку так сильно, что казалось, пластик вот-вот лопнет, треснет с сухим щелчком и оставит в пальцах острые края.       Она чуть подалась вперед; локоть уперся в стол, и от этого движения стул под ней противно скрипнул.       Евгений Афанасьевич скосил на нее взгляд — быстрый, оценивающий, — который Варя тут же умудрилась поймать. Глаза на секунду встретились, и в этом коротком пересечении взглядов ей показалось, что он впервые посмотрел на нее с тенью одобрения — почти незаметной, на уровне молчаливой интонации, но оттого еще более ощутимой, как слабое тепло, проступающее сквозь холодную ткань.       — Да, — оживленно закивал Петр; казалось, он был рад хоть за что-то зацепиться. — Сказал, что его Илья зовут.       — Фамилия? — почти в унисон прозвучали голоса Бокова и Вари.       Слова наложились друг на друга, чуть споткнулись, сцепились краями. Прозвучали резче, чем могли бы по отдельности.       На секунду повисла тишина — уже другая, более острая, как натянутая проволока, накинутая на щитовидный хрящ и готовая лопнуть от любого прикосновения пальцами.       Воздух стал плотнее; его хотелось вдохнуть как можно глубже, но тот не шел, застревая где-то в трахее.       И Евгений Афанасьевич, и Варя неловко переглянулись, словно случайно столкнулись в узком проходе коридора и не поняли, кто должен уступить первым.       Смущенно поджав губы, Варя опустила взгляд на стол, точно протокольные строки, что уже начали замыливаться.       — Фамилия у него какая? — Боков открыл пачку и потряс ее, выбивая сигарету. Целлофан зашуршал, и изнутри пачки показался рыжий край фильтра.       — Че-то на «Д», вроде, — свидетель задумался. Опустив взгляд куда-то в сторону, он нахмурился, будто пытался нащупать воспоминание, как ищут выключатель в темной комнате. Пальцы его непроизвольно задвигались по колену.       — Демидов? Дятлов? — перечислял Евгений Афанасьевич, нервно вращая запястьем по часовой стрелке. — Давай, Петя, рожай быстрее. Долгов? Донец? Дуд…       — Дудкин! — воскликнул Петр, подпрыгнув на стуле.       — Описать можете его? — Варя подняла глаза на парня, чуть наклонив голову, словно стараясь лучше «схватить» его ответ, не дать ему расплыться в воздухе.       — Ну, — Петр зажался и уставился на край стола. — Обычный такой. Может, мой ровесник, может, чуть старше. Рост… средний. Не высокий, не низкий. Я с ним почти вровень… Ну, может, на пару сантиметров выше меня. Не худой прям, но и не здоровый. Обычный.       Он на секунду замолчал, словно сам почувствовал, насколько беспомощно и пусто звучало это слово — «обычный», как будто им можно было описать кого и что угодно, а значит — никого и ничто. Петр неловко провел ладонью по затылку, пригладил волосы, которые тут же вернулись на место, как телевизионные антенны, и опустил взгляд.       Евгений Афанасьевич чиркнул зажигалкой. Короткая вспышка огня на мгновение высветила его лицо, выхватив складки на лбу, тонкую сетку морщин у глаз. Сталь щелкнула и сразу стихла, словно звук проглотил сам себя, не решившись задержаться ни на секунду.       Поднеся огонек к кончику сигареты, Боков затянулся; табак тихо затрещал, разгораясь. Тонкая струйка дыма вновь потянулась вверх, лениво расползаясь под потолком, цепляясь за желтоватый свет лампы на столе.       — Лицо у мужика какое?       — Овальное… или… — Петр повел плечом, словно отмахиваясь от собственной неточности, — я как-то че-то не запомнил особо. Без бороды. Волосы светлые. Глаза — тоже.       — Ну, если поставить его перед вами, вы его сможете опознать? — уточнила Варя, махнув рукой, отгоняя от себя надоедливый дым, заползающий в горло через ноздри и оседающий где-то под ключицами.       Она все же чуть повернула голову — и почти сразу столкнулась взглядом с Боковым, на мгновение замерев, прежде чем отвести глаза.       — Д-Да, наверное, смогу, — Петр кивнул быстрее, чем от него требовали, словно спешил компенсировать прежнюю неуверенность; хотел, видимо, закрыть только что образовавшуюся брешь.       — А уточните еще, пожалуйста, — Варя скрестила руки на груди. Ткань блузки натянулась на плечах и дискомфортно потянула под лопатками, — сколько по времени вы с ним простояли? Примерно.       Петр перевел на нее взгляд. Казалось, только сейчас он вспомнил вообще о ее присутствии, как будто до этого вел беседу исключительно с Боковым и тем тяжелым, неподвижным воздухом между ними.       — Минут десять точно стояли. Он попросил прикуриться. Леха провода пока достал, пока прикурили, туда-сюда, — он неопределенно повел рукой, будто пытаясь наглядно изобразить это «туда-сюда».       Евгений Афанасьевич ритмично постучал пальцем по столу — три раза, с короткими паузами между ударами; ноготь тихо царапнул поверхность, а на последнем ударе палец чуть задержался, как будто он передумал продолжать.       — Разгховаривали с ним? — Боков затянулся.       — Ну да, — Петр снова кивнул. — Он спросил, че мы тут делаем.       — Нервничал? — Евгений Афанасьевич выдохнул дым в потолок, косясь краем глаза на свидетеля.       Сигарета между его пальцами замерла в миллиметре от рта; тонкая полоска пепла на кончике чуть качнулась, но не осыпалась. Припав к фильтру губами, Боков медленно затянулся, и огонек сигареты вспыхнул ярче.       — На часы наручные все время смотрел. Торопился как будто куда-то.       Варя кивнула, делая запись в протоколе; ручка скользила по бумаге, оставляя ровные, аккуратные строки. И только после поставленной точки Варя позволила себе на секунду закрыть глаза, стряхивая с себя это лишнее, ненужное волнение. Но оно, сука, все равно никуда не девалось, как бы сильно Варя этого ни хотела. Это раздражало даже сильнее, чем стоящий над душой Боков.       — Угху, — Евгений Афанасьевич поджал губы и закивал головой.       Он еще секунду смотрел на Петра, потом медленно опустил взгляд куда-то на край стола, где его пальцы по-прежнему сжимали дерево.       Сигарета, зажатая между его пальцев, догорела почти до фильтра; тонкий столбик пепла, изогнувшись серым червем, едва держался на весу, опасно покачиваясь при малейшем шевелении воздуха.       Варя повернулась к подоконнику, словно заранее рассчитала и время, и траекторию падения. Взяв стеклянную пепельницу, она со стуком поставила ее на стол и чуть придвинула ближе к руке Бокова, выверив расстояние до сантиметра.       Евгений Афанасьевич краем глаза уловил это движение; зрачок почти незаметно дернулся в сторону, на мгновение замер и только потом быстро полоснул по Варе коротким взглядом. Дальше взгляд так же медленно вернулся обратно на Петра, будто ничего не произошло.       Развернувшись на пятках, Боков сделал шаг к окну; подошвы глухо скрипнули по линолеуму. Он провел кончиком языка по губам. Губы на мгновение блеснули, прежде чем снова сжаться в плотную тонкую полоску, в которой читалось раздражение, сдерживаемое лишь привычным усилием воли.       Прихватив со стола Вари пепельницу, Евгений Афанасьевич зажал стекло пальцами, не глядя, как будто делал это автоматически, по отработанному жесту. Вернувшись к окну, Боков сделал несколько коротких, нервных затяжек — каждая чуть резче предыдущей, с потрескиванием крошечных остатков табака в фильтре.       Задержав горький дым в легких, Евгений Афанасьевич на секунду прикрыл глаза, словно прислушиваясь к внутреннему ощущению, и медленно выпустил его вверх, чуть запрокинув голову.       Варя молчала. Сидела неподвижно, почти застыв, стараясь не выдать ни движения, ни лишнего вдоха. Тщетно пыталась разобрать и разложить по полкам поток поступившей информации.       Мысли цеплялись одна за другую, цеплялись — и тут же соскальзывали, не желая складываться в четкую, хотя бы смутно понятную картину. Плечи едва заметно дернулись, когда Евгений Афанасьевич вновь заговорил.       — Леха твой гхде сейчас? — спросил Боков, с глухим стуком возвращая тяжелую пепельницу на подоконник.       — Д-Дома… наверное… — Петр неуверенно поежился, будто в кабинете резко изменилась температура.       — Адрес знаешь?       — Да, конечно.       Варя молча записывала. Кончик ручки двигался быстро, почти без пауз, только иногда делая короткие, точные остановки, чтобы перескочить на следующую строку.       — Продиктуйте, — попросила она, отодвинув от себя протокол.       Рука сама потянулась ко внутреннему карману пиджака, нащупывая там записную книжку. Вытащив ее, Варя бросила блокнот на стол. Поправив пиджак, она открыла его на чистой странице и склонилась над клетчатым листом дешевой бумаги.       Петр начал диктовать, запинаясь на простых цифрах, словно они вдруг потеряли привычную форму и перестали складываться в понятную последовательность. Он иногда поправлял сам себя, возвращался на полслова назад и испуганно замолкал после каждой заминки, ожидая реакции. Варя не перебивала. Терпеливо втягивала в легкие воздух, ожидая, когда Петр сможет собраться и назвать то, что от него требовали.       Это не сложно. Набор цифр, название улицы — ничего, с чем нельзя было бы справиться. Даже дети в детсаду могут назвать адрес, по которому проживают с родителями. Но почему-то этот парень в олимпийке нервничал так, что любое лишнее движение, любой сбой в речи бросался в глаза. Любого другого следователя это натолкнуло бы на простую, почти механическую мысль: умалчивает что-то. Явно не договаривает. А значит, становится потенциальным подозреваемым.       Варя и сама бы так подумала — и, возможно, так и должна была думать. Это выглядело бы логично для постановки Петра на «карандаш». Но что-то внутри — что-то донельзя упрямое — подсказывало обратное: этот перепуганный пацан, который младше ее всего на каких-то полгода, не тянул на человека, способного скрывать что-то серьезное. Его страх был слишком прямым, слишком открытым, без второго дна.       Когда он закончил, в кабинете снова стало тихо. Тишина легла на линолеум ровно, без прежней вязкости, но от этого не стала легче.       Боков медленно обернулся. Взяв протокол, он быстро пробежался по нему глазами; взгляд двигался рывками, цепляясь за строки, выхватывая самое необходимое, словно просеивал текст через невидимое сито.       Петр невольно проследил за движением его зрачков, как будто пытался угадать, где именно тот остановится, где зацепится, где что-то пойдет не так.       Нахмурившись, Евгений Афанасьевич качнул головой, подтверждая написанное самому себе, как внутреннюю отметку: «все сходится».       Положив бумагу на край стола, он перевел тяжелый немигающий взгляд на Петра.       Евгений Афанасьевич кивнул Варе. Та сразу поняла — все без слов, без уточнений; создавалось ощущение, что они уже давно научились читать друг друга по этим крошечным движениям, по паузам, по углам взгляда, брошенным вскользь. Хотя — Варя была в этом абсолютно уверена, — ей просто так казалось. Ведь… по-другому и быть не могло…       Варя перевернула страницу, пробежав взглядом по строкам. Аккуратно выровняла листы в стопку, постучав их краями о стол. Потом развернула протокол и мягким движением подвинула его к самому краю — ближе к Петру, оставляя между ним и бумагой минимальное расстояние.       Шариковую ручку положила сверху, точно параллельно срезу листа, выверяя линию до почти идеальной прямоты.       — Прочитайте, — спокойно произнесла Варя, не повышая голоса ни на децибел.       Петр поколебался где-то секунду — короткую, но ощутимую, — словно за это мгновение пытался решить, можно ли еще что-то изменить, добавить или же отступить, исправить. А потом потянулся к бумагам, видимо, осознав, что выбора у него в общем-то и не было.       Сначала он посмотрел на Варю, видимо, ища подсказки, затем на Бокова. Но Евгений Афанасьевич уже не смотрел на него — стоял вполоборота к окну, как будто давая Петру пространство, но на самом деле чутко ловил каждый шорох, каждое неровное дыхание, каждое лишнее движение.       Петр взял протокол. Лист в его пальцах чуть заметно задрожал, издавая сухой, нервный шелест, который в тишине казался слишком громким. Он начал читать — сначала быстро, будто хотел поскорее с этим покончить, проглотить текст, не вникая, — потом все медленнее, спотыкаясь на собственных словах.       Слова, сказанные им всего несколько минут назад, теперь смотрели на него с бумаги черными, чужими знаками препинания и прописными буквами кириллицы.       Варя молча наблюдала, не отрывая взгляда от его пальцев, вцепившихся в край листа. Кожа на них побелела, как раньше у Бокова, — и это сходство кольнуло где-то на уровне почти неоформленной мысли, мелькнуло и тут же исчезло, не дав себя поймать.       Когда Петр дошел до конца, она чуть наклонилась вперед. Тень от головы легла на протокол, отрезая часть текста.       Не повышая голоса, Варя добавила:       — Потом своей рукой напишите: «С моих слов записано верно, мною прочитано», — она сделала короткую паузу, давая словам осесть, впитаться. — И ниже дата, подпись и расшифровка.       Петр наклонился над столом. Его спина под олимпийкой напряглась, выгнулась, став похожей на какое-то жалкое подобие вопросительного знака. Ткань на лопатках натянулась, обозначая резкие углы.       Он потянулся писать, с нажимом прижимая ручку к бумаге. Петр словно пытался вдавить слова глубже, чем нужно; закрепить их не только на бумаге, но и где-то под ней, скорее всего, в оргстекле. Вероятно, он хотел убедить — и себя, и следователей, которые внимательно следили за каждым его движением, — в собственной невиновности.       — Вот здесь надо расписаться? — уточнил парень, коротко вскинув голову и показывая кончиком ручки на точку, которую сам же и поставил.       Варя привстала, уперевшись ладонями в столешницу и подалась корпусом вперед. Взглянув туда, куда указывал свидетель, она вернулась на стул:       — Да, все верно, — уставший выдох сам вырвался из грудной клетки.       На протоколе наконец появилась размашистая, почти как у начальника подпись. Петр шмыгнул носом и, положив ладонь на бумагу, двинул документ обратно к Варе.       — Все? — он перевел взгляд на Евгения Афанасьевича, будто спрашивал у него разрешения. — Могу идти?       — На первом этаже пока посидите, — медленно, отчетливо проговаривая каждое слово, выдохнула Варя. Собирая документы в папку, она бросила короткий взгляд на дверь кабинета.       Петр медленно поднялся со стула, словно сначала проверяя, удержат ли его ноги.       Деревянные ножки стула тихо скрипнули по полу. Варя подняла на Петра взгляд в тот момент, когда он стал неторопливо поворачиваться к ней спиной.       Ноги юноши подгибались в коленях всякий раз, стоило ему сделать шаг в сторону выхода; походка была смазанной, словно на его шею накинули веревку с грузиками, которые тянули вниз, заставляя сутулиться еще сильнее. Он почти не отрывал глаз от пола. Создавалось ощущение, будто боялся, что если поднимет взгляд, то наткнется на чей-то — и не выдержит. И только у самой двери он на секунду замешкался, словно забыл, что надо делать дальше.       Дверь за Петром с протяжным, неприятно тянущимся скрипом закрылась; звук еще на мгновение завис в воздухе, как остаточное напряжение после удара током. Он прошелся тонюсеньким слоем по коже под блузкой, заставив Варю поежиться так, будто холод коснулся не снаружи, а где-то под ребрами, ближе к позвоночнику.       Она сдержанно выдохнула и, отложив папку с материалами дела в сторону, провела ладонью по лицу. Усталость только размазалась по коже, осела в висках и под глазами, сделала взгляд тяжелее и старше, чем было на самом деле.       — Ну шо? — прозвучал голос Евгения Афанасьевича. — Мнения, может, есть какие-то? Предложения?       Он точно ее испытывал. Варя была в этом уверена — почти физически ощущала это давление, прожигающий взгляд карих глаз точно между лопаток. Он будто не просто смотрел — ввинчивался внутрь, под кожу, пробирался меж позвонков, цепляясь за них, как за выступы.       В голове уже давно закрепилось: Боков никогда ничего просто так не спрашивал. Варианта два — или решил над ней поглумиться, поймав на очередной неточности, или показать всем вокруг, кто здесь умнее и опытнее. И, скорее всего, и то, и другое сразу. Причем с тем ленивым интересом, с каким взрослый наблюдает за попытками ребенка решить задачу, заведомо зная ответ.       Варя поджала губы, превратив их в тонкую линию, и почувствовала, как они пересыхают. Откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, она постаралась создать иллюзию расслабленности. Сделать только вид, что все элементарно, что она давно просчитала несколько шагов вперед. Демонстративно показать, что она знала, что делать дальше.       Повернув и чуть запрокинув голову вверх, она смотрела на Евгения Афанасьевича через плечо, словно выбирая удобную дистанцию — ни слишком близко, ни слишком далеко. Дистанцию, на которой можно держаться и не сгореть под его взглядом.       — Надо… — почти как на экзамене. Даже интонация получилась точь-в-точь такая же: осторожная, выверенная, с паузой перед каждым следующим словом, будто Варя мысленно проверяла их на прочность, прежде чем выпустить наружу. Разве что с одним важным отличием — цена ошибки была куда выше: не пересдача, а, скорее всего, увольнение с позором, о котором потом будут вспоминать шепотом в коридорах, переглядываясь. — Надо друзей его опросить. По отдельности. Желательно в разных кабинетах. Не давать им переговорить перед тем, как допрашивать, чтоб Петр не смог их предупредить, если мы, конечно, рассматриваем версию, что он преступник.       — Так? — вопрос Евгения Афанасьевича сопровождался звонким чирканьем колесика зажигалки.       Варя нахмурилась, пытаясь вспомнить, какая по счету это была сигарета. Пятая? Или же шестая?       Она сглотнула, чувствуя, как пересохшее горло неприятно тянет изнутри. Выпрямив спину под углом девяносто градусов, она потянулась к пачке «Космоса», мирно лежащей на столе, будто та все это время ждала, когда же на нее обратят внимание.       Пальцы ловко сжались вокруг картона, обтянутого скользким целлофаном. Выудив сигарету, Варя с небольшим усилием покрутила фильтр между пальцами. Движение машинальное, знакомое до боли в суставах фаланг; в нем задержалась лишняя доля секунды, та, в которую можно выровнять дыхание, приглушить головной шум, подобрать голос без трещин и лишних полутонов.       — Еще можно данные с постов ГАИ запросить, — она сунула сигарету между губ, чуть сдвинув ее в уголок. — Узнать, видели ли они машину.       Эти два предложения вышли на автомате и без мгновения на раздумье — так, как учили в институте.       Язык коснулся фильтра, ощутив свежий привкус ментола и клея. Варя повернула голову к столу, пытаясь высмотреть на нем спичечный коробок. Взгляд скользнул по разбросанным бумагам, по краю кружки с остывшим кофе, по царапинам на столешнице.       Нахмурившись, она придвинулась ближе, почти нависая над столом. Зажав губами сигаретный фильтр чуть сильнее, так что тот немного смялся, Варя подняла разбросанные листы — один, второй, третий. Края бумаги резали подушечки, оставляя ощутимое покалывание. Под ними обнаруживались только еще документы, папки, скрепки, огрызок карандаша с продавленным грифелем — все, что угодно, кроме ебучих спичек!       Раздражение поднималось медленно, но уверенно, как тепло, которое сначала едва тлеет где-то под ребрами, а потом разрастается, заполняя грудь. Сигарета подрагивала в уголке губ, почти незаметно, но этого было достаточно, чтобы выдать недовольство.       Втянув воздух в легкие через приоткрытый рот, Варя на секунду прикрыла глаза, будто обнуляя себя, возвращая тело под контроль. Воздух прошел холодом по небу, осел в груди, не принося облегчения. Она хлопнула ладонью по карманам пиджака — сначала левому, потом правому. В следующую же секунду в ладонь сквозь ткань врезался знакомый прямоугольник. Варя замерла, стиснув зубы, — короткое, почти злое осознание собственной тупости врезалось уколом под кожу — и только потом сунула руку внутрь.       Достав спички, Варя вытянула одну. Зачем-то провела большим пальцем по шершавой кромке коробка, чувствуя, как она цепляет кожу, и чиркнула. Головка вспыхнула резко, с сухим треском; желто-оранжевый свет ударил в глаза, заставив чуть прищуриться, оставив на сетчатке бледное пятно. Тепло ласково — почти по-матерински — коснулось лица. Варя поднесла огонь к кончику сигареты, делая короткую, точную затяжку — так, чтобы табак разгорелся ровно и не пришлось втягивать щеки.       Сделав наконец долгожданную затяжку, Варя медленно втянула дым, позволяя ему заполнить грудную клетку. Он лег тяжело, горячо, расползаясь под ребрами, поднимаясь к горлу, оставляя после себя горьковато-ментоловый след. На мгновение перехватило дыхание — не неприятно, скорее привычно, когда тело вспоминало что-то давно отработанное.       Варя задержала дым внутри на секунду дольше и только потом выдохнула — неторопливо, через чуть приоткрытые губы. Серое облачко вышло густой струей, коснулось кончика носа, защекотало слизистую. Напряжение, скопившееся в плечах и шее, наконец-то отпустило, словно кто-то ослабил невидимую пружину, позволив разжаться хотя бы наполовину.       Сквозь дым она проследила за Евгением Афанасьевичем, который проскользнул к месту, где раньше сидел Петр.       Рухнув на стул, он подтянул к себе стационарный телефон. Пластиковый корпус протяжно скользнул по столу. Взяв трубку, Боков развернул аппарат к себе, пальцами нащупывая диск.       Варя снова затянулась, наблюдая, как он накручивал номер, нетерпеливо ожидая, когда диск вернется на место. Щелчки следовали один за другим, отмеряя бесконечные паузы. Выдохнув дым, она отвела сигарету от лица, зажав ту указательным и средним пальцами.       — Это Боков, — начал Евгений Афанасьевич, сжимая пластик трубки в ладони; его ладонь снова коснулась макушки и повела ее вниз, ближе ко лбу, — вези, короче, остальных туристов. И смотри, шоб они не разгховаривали другх с другхом! — он замолчал, слушая ответ. — Да ну щас, епты, ну а когда?! И это… найди мне всех владельцев синей «восьмерки» с фамилией Дудкин. Выполняй.       Его баритон звучал отрывисто, с легкой хрипотцой, проглатывая согласные. Слова цеплялись друг за друга, сминаясь на выходе, будто Боков не считал нужным тратить на них больше дыхания, чем необходимо.       Вернув трубку обратно на рычаг стационарника, Евгений Афанасьевич с глухим щелчком отпустил ее и откинулся назад, уперевшись позвоночником в спинку стула. Та тихо скрипнула под его весом.       Взглянув на Варю, Боков дернул левым уголком губ — не то усмешка, не то усталый, почти непроизвольный тик — и коротко цокнул.

***

      Варя просунула голову в кабинет на первом этаже, осторожно приоткрыв дверь, придерживая ее ладонью так, чтобы та предательски не скрипнула и не выдала чужого присутствия раньше времени.       Латунная ручка подалась с легким, вязким сопротивлением, будто нехотя уступая, и петли тихо, почти обиженно, отозвались едва слышным нытьем.       Там, в помещении с всегда задернутыми шторами, где плотная ткань не пропускала ни капли дневного света с улицы, уже сидел Евгений Афанасьевич. Он устроился на ряде стульев, спаянных между собой металлической планкой, сложив ногу на ногу, и размеренно покачивал ею — не спеша, но настойчиво, словно отсчитывая собственный нетерпеливый ритм. Каблук его ботинка тихонечко постукивал о ножку стула, выбивая вязкий, монотонный такт; звук этот постепенно вгрызался в слух, цеплялся за нервы, становился почти физически ощутимым.       Рядом, над столом, сгорбился Альберт, почти навалившись грудью на край, где стоял полипроектор «ПС-309». Свет от единственной лампы накаливания падал сверху, выхватывая из полумрака плечи и затылок Черепанова, оставляя лицо в тени. Локти Алика упирались в стол, пальцы зависли где-то у корпуса прибора, будто он только что что-то подкручивал или пытался настроить.       — О! — отозвался Боков, даже не меняя позы, продолжая нервно качать ногой. — Ты проектором пользоваться умеешь?       Варя сначала глянула на него, затем перевела взгляд на Альберта, который застыл в полусогнутом положении, словно его прервали на середине движения, и он не знал, продолжать или выпрямиться. В кабинете повисла пауза — слегка неловкая, с примесью ожидания, как перед тем, как кто-то должен взять на себя лишнюю ответственность. Даже тиканье часов, если они и были здесь, утонуло в этом ожидании, растворилось в плотном воздухе.       Собственное дыхание вдруг показалось неприлично громким. Варя поймала себя на мысли, что непроизвольно задержала воздух в легких.       — Д-да, — неуверенно кивнула она с запозданием, будто сначала примерила ответ на вкус и только потом позволила ему сорваться с губ.       — Алик, заводи давай Леху этогхо, — откомандовал Евгений Афанасьевич и выпрямился, перестав раскачивать ногу. — И Яшу позови! А ты, Варя, садись.       Она выдохнула — почти неслышно, так, что этот выдох больше прокатился по груди, чем разошелся звуком, — и прикрыла за собой дверь, мягко толкнув ее плечом. Дерево глухо отозвалось, замыкая пространство, будто отрезая все лишнее за пределами кабинета.       Уступив Альберту проход, Варя шагнула к столу. Под ногами глухо отзывался старый линолеум — вздувшийся местами, с вытертыми пятнами, где рисунок почти стерся и проступала голая основа.       Дверь за Черепановым хлопнула, и этот звук в замкнутом помещении вспорол тишину, резанул по ушам, заставив вздрогнуть всем телом, будто ладони сомкнулись прямо у висков. Эхо коротко отозвалось под потолком, скользнуло по углам и сразу погасло, оставив после себя странную, почти ощутимую пустоту.       Присев рядом со столом, она машинально дернула полы пиджака, поправляя их на бедрах. Пальцы быстро, почти автоматически откинули крышку проектора. Пластик чуть скрипнул, поддаваясь, и под ним открылось матовое стекло и рамка для кассет с прозрачными фотопленками.       Варя на секунду задержала руку, зависнув над стеклом. В тусклом свете лампы поверхность отразила размытое пятно ее лица — без четких контуров, будто чужое, собранное наспех. На мгновение Варе показалось, что она смотрит не на себя, а на кого-то, кто только примеряет ее черты, проверяет, как они сидят, — еще не решив, оставаться или исчезнуть.       Выпрямившись, Варя придвинула стул ближе к столу. Поставив лотки с элементами рядышком, она плюхнулась на сидушку, чувствуя, как та пружинит и тут же оседает под ее весом. Сжав челюсти, Варя смахнула с ткани брюк видимую только ей пыль.       Включив питание, Варя еще раз оглядела лотки, проверяя, все ли на своих местах: овалы лиц, глаза, носы, рты, волосы, брови. Разложенная чужая анатомия выглядела почти безобидно, пока не начинала складываться в человека. Пальцы невольно пробежали по краям карточек, под подушечками чувствовалась каждая царапина, каждый скол. Следы чьих-то предыдущих попыток собрать кого-то заново. Варя машинально выровняла одну стопку, прижимая ее ребрами к лотку.       Проектор загудел, будто прочищая горло. Внутри вспыхнула лампа — на стену напротив лег прямоугольник света. Он сначала потускнел, словно моргнул, потом выровнялся, став плотным, почти осязаемым, как отдельное пространство внутри кабинета.       Выпрямив спину, Варя дернула рукав на левой руке и взглянула на наручные часы.       На допрос остальных троих свидетелей ушло несколько часов. Все как один твердили, что действительно разговаривали с неким Ильей, который был недалеко от места совершения преступления. Их голоса — разные по тембру, но одинаково уверенные в деталях — все еще звучали в голове, наслаиваясь друг на друга, как плохо сведенная звукозапись: один перебивал другой, слова теряли края, расплывались. От этого начинала гудеть височная кость, будто звук шел не снаружи, а откуда-то изнутри, прямо из плотной, уставшей глубины.       Леха Смирнов заверил, что поможет составить фоторобот, и даже запомнил несколько цифр номера его автомобиля — это заставило Варю тогда чуть ли не подпрыгнуть от внезапного, почти детского восторга. Такой зацепки могло не быть вовсе, и оттого она казалась особенно ценной, почти удачей, которой катастрофически не хватало все это время.       Дверь в кабинет со скрипом открылась, впуская в себя Альберта, Яшу и самого Алексея. Сквозняк, потянувшийся из коридора, коснулся щиколоток холодком, пробежал под столом и слегка колыхнул занавеску у окна; ткань лениво качнулась, дружелюбно пропуская в помещение полоску дневного света. Вместе с потоком воздуха в комнату втянуло запах пыли, свежезаваренного кофе и табака.       Смирнов выглядел более уверенным, чем его товарищ Петр: плечи расправлены, взгляд прямой, движения чуть резче, будто он заранее настроился быть полезным для следствия.       — Присаживайтесь, — Черепанов вытянул руку, приглашая, возможно, самого главного свидетеля устроиться на стуле напротив стены.       Когда Варя услышала, как Алексей опустился на стул позади нее, она потянулась к первой прозрачной карточке. Пальцы чуть задержались на ее краю, нервно прокрутили пластик несколько раз.       — С гхоловы начнем, да? — Евгений Афанасьевич прохрустел шеей.       Варя вставила пленку с контуром головы в держатель. Металлические зажимы сомкнулись с коротким сухим щелчком — звук вышел резким, почти лишним в тишине, как окончательное «зафиксировано».       Она невольно усмехнулась, вспоминая, как еще в институте они баловались с этими карточками — не всерьез, смеясь, перебирая черты, примеряя их друг к другу.       Маринка Архипова склонялась тогда над столом, щурилась, водила пальцем по прозрачным пластинам, придирчиво отбирая детали. Составляла фоторобот своего «идеального» жениха: глаза — «чтобы смотрели как надо», нос — «поострее», губы — «чтобы не болтал лишнего». Тогда получался кто-то почти карикатурный, с несоразмерными чертами, далекий от реальности — и уж точно не похожий на ее нынешнего мужа.       Тогда они тоже всегда начинали с головы. Все — как в криминалистической методичке. Без головы все «поплывет»: черты не удержатся, не соберутся в цельный образ, распадутся на бессмысленные куски.       На стене появился контур будущего лица — пустой, лишенный деталей, но уже с намеком на чье-то присутствие. Не человек — скорее заготовка, тень, которая еще не решила, кем станет. Проектор заливал комнату холодным белым светом; линии подрагивали, будто изображение не закрепилось до конца, будто лицо только начинало выныривать из слепящей пустоты.       Варя вдохнула глубже. Воздух вошел прохладной струей, развернул грудную клетку, прошелся по горлу и тяжело лег под ребрами. Сердце откликнулось, отдаваясь в шею, в виски. Пространство вдруг сжалось: свет, ровный гул проектора и чье-то молчаливое присутствие за спиной будто подступили на шаг ближе. Воздуха оставалось ровно столько, чтобы продолжать, — и ни вдохом больше.       — Ну шо, какое у негхо лицо? Такое? — Варя была уверена, что Евгений Афанасьевич кивнул в сторону стены.       Она оглянулась, переведя взгляд на свидетеля, и изогнула бровь. Алексей сидел неподвижно: плечи сжались, втягивая голову в туловище, губы стянуты в тонкую линию, взгляд прикован к изображению на стене, будто оторваться значило что-то упустить.       — Нет, — он отрицательно покачал головой.       Варя сменила пленку. Нажала кнопку. Щелчок отозвался в пальцах, будто металл на мгновение передал импульс прямо в кости.       Проектор тихо стрекотал, с хрипотцой, как старый кинопроигрыватель. В нос ударил запах нагретого пластика, смешанный с пылью; он осел на задней стенке горла, оставив терпкую сухость.       Свет снова дрогнул, рассыпался мелкими искрами, и контур лица на стене поплыл, чуть растягиваясь, пока Варя осторожно подгоняла изображение.       — Овальное? — уточнил Альберт, стоящий рядом с прямоугольником света; его тень неровно колыхалась на стене, ломаясь на границах проекции, и временами перекрывала изображение, как будто вмешиваясь в сам процесс.       Алексей кивнул, слегка напрягая губы.       — Так, брови у негхо какие?       Варя потянулась к лотку с бровями. Здесь карточек было еще больше: густые, редкие, прямые, с изломом. Она перебирала их медленно, поднося к свету; линии проступали четче, каждая дуга будто пробовала занять свое место.       Она наложила вторую пленку поверх первой, совмещая метки в углах. Повернула регулировочный винт сбоку — изображение чуть сместилось, пока линия бровей не легла точно, не сцепилась с контуром головы, собирая лицо в нечто уже узнаваемое, но все еще зыбкое.       — Чуть гуще, — поправил свидетель.       — «Чуть гуще», — повторила Варя, доставая из лотка несколько пар карточек.       Вытащив старую карточку, она на секунду задержала ее в пальцах: пластик прогнулся, податливо отзываясь на нажим, скользнул по коже, оставляя прохладный след. Только потом Варя вставила другую — аккуратно, до щелчка.       Нервно провела кончиком языка по коже губ — жест вышел почти бессознательным; губы были сухими, стянутыми, и от прикосновения появилось легкое жжение. Это ощущение странно собрало ее, вернуло телу четкость — будто границы снова обозначились, и движения стали точнее.       — Эти? — Альберт изогнул бровь, наклоняя голову, чтобы рассмотреть проекцию под другим углом; его силуэт частично вошел в свет, и на мгновение линии лица на стене пересеклись с тенью его носа.       Алексей наклонился вперед и прищурился. В этом движении было что-то осторожное, как будто он боялся спугнуть образ; его локти чуть коснулись коленей; ткань широких брюк неприятно зашуршала, нарушая почти стерильное молчание. Он задержал дыхание — это было заметно по тому, как замерли плечи.       — Не, — он отрицательно помотал головой.       Варя вставила еще несколько карточек в проектор, медленно перещелкивая их одну за другой, слушая едва уловимое стрекотание механизма. Оно быстро стало фоном для сосредоточенного молчания, заполнило паузы, в которых обычно начинали мешать лишние мысли. Постепенно он слился с дыханием, с ударами сердца, выровнялся в однотонный, почти убаюкивающий ритм. От него внутри становилось тише; мысли переставали метаться, выстраивались в прямую.       Она даже поймала себя на том, что невольно подстраивала движения пальцев под этот ритм — щелчок, короткая пауза, вдох.       — Эти? — Варя повернула голову к свидетелю, не убирая руки с корпуса проектора.       — А можно еще раз назад? — спросил он, смущенно поджав губы и отводя взгляд куда-то в сторону.       Варя коротко кивнула и снова повернулась лицом к изображению. Переключив назад, она выдержала пару секунд, давая свидетелю время приглядеться, словно позволяя изображению «осесть» в его памяти, зацепиться, пустить корни. Она почти не двигалась — только чувствовала, как поднимается и опускается грудная клетка, как воздух прохладной струйкой касается ноздрей, как где-то в висках глухо отдается собственный пульс.       — Во! — воскликнул Алексей, резко подавшись вперед и указывая пальцем на изображение контура головы и бровей. — Вот такие!       Линии бровей легли поверх овала, чуть сдвинулись, поймали нужный угол. Варя прищурилась, вглядываясь, словно могла усилием взгляда дотянуть изображение до правильного состояния.       В уголках глаз потянуло, появилось сухое жжение — она коротко моргнула, ощущая, как веки на мгновение становятся тяжелыми.       Изображение стало плотнее, глубже. Свет проходил сквозь несколько пленок сразу, и лицо начинало собираться — медленно, неохотно, будто всплывало трупом из водной толщи. Сначала тень, затем намек на форму, и только потом — черты. Линии переставали расползаться, находили друг друга, сцеплялись, как куски мозаики, наконец-то совпавшие по краям.       — Угху, — отозвался Боков; следом раздалось знакомое чирканье зажигалки. — А нос? Нос какой?       Варя услышала, как он поднялся. Сначала — шевеление ткани его брюк, потом набойки лакированных туфель коснулись линолеума. Каждый размеренный шаг отдавался в полу и доходил до нее через ножки стула — слабым, но отчетливым колебанием, от которого немного подрагивали мышцы бедер.       Евгений Афанасьевич остановился рядом, слишком близко. Присутствие стало почти осязаемым: тепло чужого тела, запах табака с горьковатой примесью чего-то сладкого, едва уловимое движение воздуха, когда он замер.       Варя бросила короткий взгляд. Боков медленно поднес сигарету к губам, но не затянулся — задержал фильтр у рта, будто растягивал секунду. Огонек на кончике тлел ровно, маленькой красной точкой, чуть пульсируя. Дым поднимался тонкой струйкой, изгибался, расползался под потолком мягкими слоями, словно там становился тяжелее.       Она мотнула головой, стряхивая лишнее, и добавила еще один слой. Пальцы на мгновение замерли, выравнивая край, затем нажали — металлический щелчок проектора прозвучал глухо, чуть приглушенно.       Варя осторожно уменьшила яркость лампы, на ощупь находя нужное положение регулировочного винта. Она медленно провернула его еще на долю оборота, чтобы портрет не помутнел и не «поплыл», не потерял резкость.       Свет стал мягче, глубже. Тени — гуще, выразительнее. В этом приглушенном свечении лицо на стене вдруг приобрело странную, почти пугающую цельность — еще чуть-чуть, еще одно маленькое движение, и оно могло бы моргнуть или постыдно отвернуться, словно заметив, что за ним наблюдают.       — Нос у него был сломан, — констатировал Алексей. — Чуть в сторону.       Варя взяла нужный лоток; пальцы привычно перебрали несколько вариантов, ощущая знакомые края карточек. Она задержалась на одном варианте, вставила его в проектор, но перед фиксацией чуть сдвинула пластину — нарушила симметрию на долю миллиметра. Почти незаметно, но достаточно, чтобы изменить выражение лица.       Прикусив слизистую на внутренней стороне щеки, она вжалась спиной в спинку стула.       Лицо на стене стало резче, живее. В нем появилось что-то конкретное, смутно напоминающее человека.       — Вот этот, да, — подтвердил свидетель уже увереннее, чуть подавшись вперед.       — Гхубы, — откомандовал Евгений Афанасьевич.       Варя почему-то покраснела — ощутила, как тепло резко поднимается к щекам, разливается под кожей. Создавалось ощущение, будто ее поймали на чем-то неприличном. Варя провела кончиком языка по собственным губам — почти на рефлексе, будто сверяясь со своей формой, с линией контура.       Открыв новый лоток, она молча вставляла карточки одну за другой, выдерживая паузы, давая свидетелю время. Варя почти машинально считала про себя секунды: раз, два, три… чтобы не торопить, не давить. Полминуты тянулись вязко, растягивались, как резина, пока наконец не прозвучало: «Да, вот эти!».       С глазами работа пошла быстрее: два варианта — и Алексей уверенно выбрал, почти не задумываясь, как будто именно этот взгляд он и держал все это время в голове, берег где-то на краю памяти, боясь, что тот расплывется, затрется среди случайных лиц. Он даже не колебался — только коротко кивнул, и в этом кивке было больше уверенности, чем во всех его предыдущих ответах; подбородок дернулся вверх, и Варя уловила, как у него на мгновение напряглась линия шеи, выступили сухожилия.       Остался последний лоток — «волосы».       Варя поставила его рядом с проектором; дерево едва слышно царапнуло стол. Она листала медленно, почти осторожно, кончиками пальцев — будто боялась спугнуть складывающееся лицо, разрушить его резким движением.       Короткие, длинные, залысины, проборы — одно за другим, ровным, тягучим потоком. Каждая карточка на секунду вспыхивала в свете лампы, и лицо на стене менялось, примеряя новый силуэт, — и тут же отбрасывалось. Мелькание начинало утомлять: в переносице возникла тупая тяжесть, взгляд просил остановки.       — У него… короткие. И как будто назад зачесаны, — подал голос Алексей неуверенно, словно сам прислушиваясь к своим словам; голос его стал тише, в нем появилась осторожность, как будто он боялся ошибиться в последнем.       Пятая карточка.       — Нет.       Шестая.       — Нет… у него выше лоб.       Варя молча заменила, одновременно чуть сдвигая линию волос назад. Она на секунду задержала пальцы у края карточки, проверяя, как ложится силуэт, как линия сочетается с уже выбранными чертами, не ломает ли выражение. Подушечки пальцев чуть сильнее прижались к пластику, и она почувствовала, как тот едва прогибается, возвращаясь обратно.       Седьмая.       Свидетель подался вперед — резко, будто его что-то дернуло изнутри. Стул под ним скрипнул, ножки коротко чиркнули по полу, и этот звук прозвучал неожиданно громко на фоне общего напряженного молчания.       — Стойте… — воскликнул Алексей. — Вот эти.       Варя зафиксировала положение и снова убавила яркость. Пальцы привычно нашли регулятор; теплый металл чуть нагрелся от лампы. Изображение стало резче, контрастнее; тени легли глубже, и лицо словно вышло вперед, отделилось от стены.       Теперь это было не сочетание деталей — лицо. Цельное. Слишком живое, чтобы оставаться без имени.       Свидетель смотрел долго, почти не моргая, будто боялся упустить сходство. Взгляд застрял на изображении; даже дыхание стало тише, осторожнее. Пальцы на коленях медленно сжались, собирая ткань в складки. Потом тихо, но достаточно отчетливо произнес:       — Очень похож, — Алексей устало тер кулаками глаза. — Да, скорее всего он.       Слова прозвучали глухо, как будто вышли не только изо рта, но и из напряжения, накопившегося в теле.       Варя почувствовала, как по спине пробежали мурашки — от затылка вниз, волной, заставляя кожу на руках едва заметно покрыться холодной россыпью. Пальцы сжались сильнее, и на мгновение она перестала ощущать регулятор проектора — будто тот растворился в ладони. В груди стало тесно; дыхание сбилось, и Варе пришлось сделать намеренный вдох, чтобы вернуть ритм.       Она оглянулась на Евгения Афанасьевича, который с прищуром вглядывался в изображение убийцы.       Стук в дверь разорвал тишину. Не дожидаясь ответа, створка распахнулась, впуская лишь голову вошедшего.       Варя повернулась и нахмурилась, чуть сведя брови и сузив глаза, смотря на милиционера, на голове которого фуражка съехала чуть вбок. Ее взгляд на мгновение задержался на этом перекосе, как будто мозг автоматически зацепился за неправильную деталь.       — Товарищ начальник, — парень поднял руку, козыряя, — разрешите?       Евгений Афанасьевич согласно качнул головой и медленно поднес сигаретный фильтр к губам.       — Остановили похожий по описанию синий автомобиль ВАЗ-2108 на автодороге Горки-10 — Одинцово.

***

      Хлопок двери правой пассажирской двери «АДЧ» окончательно вернул Варе подвижность рук, которые до этого отчаянно сжимали руль. Звук вошел в нее, как удар, и только тогда пальцы отпустили пятое колесо. Кожа под ними была влажной от выступившего холодного пота. Вибрация прокатилась по рукам, осела в плечах, медленно отпуская зажатые тисками мышцы.       Она дернула взгляд в зеркало заднего вида и с сухим усилием сглотнула. В отражении Алик уже выходил из машины следом за Евгением Афанасьевичем; фигуры двигались слаженно, без лишних жестов, будто все давно и тщательно отрепетированно где-то за кулисами.       Втянула воздух как можно поглубже, до ощутимой боли под ребрами. Грудная клетка развернулась, но облегчения не пришло — только тупая тяжесть.       Варя потянулась назад, к дипломату на заднем сиденье. Движение вышло неловким: корпус скрутился, мышцы живота дернулись, отозвавшись тупым напряжением. Пальцы нащупали ручку из кожзама, вцепились в нее треморной хваткой.       Вернувшись обратно, Варя на секунду зажмурилась. Щелкнула застежкой. Откинула клапан.       Пистолет лег в ладонь тяжело, чужеродно. Варя медленно сжала рукоятку — костяшки выступили, побелели, кожа натянулась до боли.       Внутри, где-то у позвоночника, что-то клокотало — неравномерно, с перебоями, как закипающая вода в кастрюле, которую забыли снять с плиты. Оно било в диафрагму, сбивало дыхание: грудь то замирала, не давая вдохнуть, то резко раскрывалась, будто захлебываясь воздухом. Варя не могла распознать, что именно это было: парализующий страх от встречи с монстром или ярость вперемешку с почти стыдным удовлетворением, поднимавшимся от одной только мысли, что эта мразь, этот ебанный сучий потрох, наконец-то предстанет перед законом?       Мысль зацепилась и потянула дальше.       Варя уже готовилась уговаривать прокурора на коленях, лишь бы тот выбрал для этой мразоты расстрел как меру пресечения. Ни больше ни меньше. Без вариантов, без уступок. Без полумер. Такие должны быть съедены червями в холодной земле — без имени, без следа, без права на память.       Варя даже обрадовалась, что именно таких хоронят в братских могилах где-нибудь в лесу N — без табличек, без крестов, без имен, которые кто-то мог бы потом произнести вслух.       Ни один родственник этого ублюдка никогда не узнает, где похоронен этот монстр. Ему не принесут цветов — ни гвоздик, ни дешевых пластиковых венков. Не поставят поминальную рюмку с коркой хлеба и сигареткой; не будут молча сидеть за столом, уставившись в скатерть. Его не станут ежегодно поминать в квартире — не будет ни дат, ни годовщин, ни тихих разговоров с поднятой рюмкой и блином в руках под монотонный гул холодильника. Потому что никто и никогда не узнает, когда именно того расстреляли и было ли это вообще.       Пустота — и ничего больше.       Моргнув, Варя схватилась за ручку и дернула на себя. Влажные от выступившего пота пальцы на мгновение соскользнули с холодного металла, оставив липкое ощущение беспомощности, и Варя тихо, сквозь зубы, выругалась. Обтерев ладонь о ткань брюк на бедрах, схватилась еще раз.       Дверь заскрипела, открываясь, и этот сухой, протяжный звук прошелся по позвоночнику неприятной дрожью. Выходя из машины, Варя чуть задела коленом край дверцы; лишь спустя секунду тупой укол догнал, отозвавшись короткой болью, ударившей по нерву и растекшейся вниз, к голени. Варя машинально сжала зубы, проглатывая боль и звонкое «блядь», не позволяя себе остановиться даже на мгновение.       Пистолет в руке казался тяжелее, чем на стрельбище. Там все было другим: ровные линии мишеней, запах пороха, четкие команды инструктора, предсказуемость каждого выстрела. Какая глупость. Ведь сейчас, когда того требовали обстоятельства, вряд ли она смогла бы нажать на курок.       Боков уже стоял у двери и держал на мушке подозреваемого. Он шумно втянул носом воздух, дернул плечом, будто стряхивая что-то невидимое, и рванул дверь его машины на себя.       — Руки! — требовал Евгений Афанасьевич. — Руки подыми!       Боков нагнулся. Схватив подозреваемого за воротник джинсовки, он дернул его на себя с такой силой, что ткань жалобно затрещала, словно вот-вот разойдется по швам. Рывок — и подозреваемый вылетел из машины, потеряв опору, не успев сгруппироваться. Тело глухо ударилось об асфальт, выбив из него воздух. Навалившись сверху, Евгений Афанасьевич коленом уперся парню между лопаток, прижимая к пыльной земле, вдавливая так, что тот судорожно выдохнул.       Варя подошла к синей «восьмерке», ощущая, как предательски подрагивают пальцы, сжимающие рукоятку пистолета. Она представила, как пять бедных девочек садились в автомобиль, даже не подозревая, что дальше их ожидает смерть.       Вероятнее всего, они смеялись. Кто-то игриво накручивал прядь на указательный палец, кокетливо сверкнув глазками. Кто-то предвкушал уже вкус хмельного пива на кончике языка, представляя, как пузырьки щекочут горло. А кто-то стыдливо опускал юбчонку пониже, скрывая кожу бедер и сводя колени, ловя на себе сальный взгляд.       — Забери, забери! — торопливо бросил Боков, протягивая Варе свое табельное оружие, не отрывая взгляда от прижатого к земле парня.       Она сунула свой пистолет в карман пиджака — ткань на мгновение упрямо зацепилась за рукоятку, потянулась, не желая проникать вовнутрь. Варя дернулась, резким движением высвободила оружие из складок и, словно стряхнув с себя заминку, рванулась к Евгению Афанасьевичу.       Металл, нагретый от его рук, на секунду обжег ладонь. Варя на мгновение задержала дыхание, глядя, как лицо парня, которого подозревали в серии убийств, вжимали в асфальт. Щека расплющилась о шершавую поверхность, кожа пошла мелкими складками; губы разошлись, цепляя воздух рваными, сиплыми вдохами. Пыль въелась в лицо — прилипла к влажной коже, осела на ресницах, забилась в уголки рта. Он моргал, но песчинки только сильнее царапали слизистую.       Ни капли жалости. Ничего мягкого.       Внутри — натянутая, звенящая пустота, как струна, перетянутая до предела. И где-то под ней — резкое, почти животное желание ударить. Носком туфли. С усилием, чтобы челюсть звонко хрустнула. Ударить так, чтобы эта рожа ушла в землю глубже, исчезла, стерлась.       Лязг закрывающихся наручников прозвучал оглушительно. Он повторялся в голове многократно, усиливаясь глухой акустикой черепной коробки, превращаясь почти в навязчивый ритм.       — Это ваш автомобиль синий ВАЗ-2108? — подал голос Альберт, помогая Евгению Афанасьевичу поднимать парня; он перехватил ублюдка под локоть, дернул вверх, заставляя выпрямиться.       Тело подозреваемого не подчинялось: колени ломались, будто под ними исчезла опора, плечи беспорядочно дергались, словно он пытался выскользнуть из самого себя, оставить эту ненужную кожаную оболочку здесь.       Его дыхание сбилось; грудная клетка ходила ходуном, будто не справлялась с воздухом, который Илья — а это был именно он — жадно втягивал. В глазах метался страх — не просто испуг, а животный, оголенный ужас, когда разум уже не поспевает за телом, когда остается только инстинкт: вырваться, уйти, выжить.       — Д-да, — заикнулся подозреваемый, испуганно оглядывая следователей, дергая плечами в тщетной попытке высвободиться.       Варя направила на него пистолет Бокова — почти не задумываясь, скорее от страха, что убийца мог вырваться и сбежать, сорваться с места в каком-нибудь отчаянном, последнем рывке. Рука напряглась; мышцы под кожей затвердели, пальцы легли на рукоять крепче, сжимая металл и шероховатость насечки. Указательный палец ловко коснулся курка, и Варя поняла — выстрелит, если эта сука дернется хоть на миллиметр в сторону.       В ушах глухо стучала кровь, перекрывая все остальные звуки, и даже чужие голоса доходили как сквозь воду. Мир сузился до одной точки: до человека перед ней, до линии прицела, до расстояния между решением и оглушительным выстрелом.       Она сжала зубы так, что скрип отдался где-то глубоко в челюсти, болью уходя к вискам. Скулы свело, губы побелели:       — Вы задержаны по подозрению в убийстве.

«Кровью цветет яблонный сад»