Глава 3. Молодые волки, старые медведи

      Звонок разорвал тишину, как нож. Резкий, настойчивый, он впивался в барабанные перепонки, нарушая хрупкий, тревожный сон, в который только что провалилась квартира. Задремавший в кресле на кухне Хайдар вздрогнул, смахнув пепел с колен. Он тяжело поднялся и пошел в прихожую, где черная, громоздкая «вертушка» на тумбочке сотрясалась от ярости звонка.       Верлиока, спавший на диване в гостиной в полной боевой готовности — даже не раздеваясь — приоткрыл один глаз. Его рука инстинктивно потянулась под подушку, где лежал «финка». Кащей в своей комнате заворчал что-то невнятное, перевернулся на другой бок. Хайдар снял трубку.       — Да.       Тишина в трубке была густой, нехорошей. Потом — голос, мужской, сдавленный, не от горя, а от неловкости, от брезгливости к тому, что приходится сообщать.       — Хайдар-ага? Это Семён, с пятого. Соседи… Романа вашего… Ну, Костиного отца. Нашли. В своей однушке. Нехорошо нашли.       Хайдар не перебивал. Он стоял прямо, лицо его в темноте прихожей было невидимо, но плечи чуть ссутулились, будто приняли на себя незримый удар.       — Как? — одно слово, выжатое сквозь зубы.       В трубке прокашлялись.       — Да… повесился, видать. Пьяный, наверное. Дверь взломали, когда вонь пошла. Милиция уже тут. Спрашивают родных.       — Ясно, — сказал Хайдар. Его голос был плоским, как доска. — Спасибо, Семён. Я сообщу.       Он повесил трубку. Звук рычага прозвучал в тишине прихожей громко, как выстрел. Он постоял так несколько секунд, глядя в пустоту. Потом повернулся и тяжелыми шагами направился к комнате Кащея. Сафин не постучал. Он открыл дверь и включил свет. Резкий свет ударил в глаза Кащею, который приподнялся на локте, щурясь, с перекошенным от злости и сна лицом.       — Чего, бля…?       — Вставай, — сказал Хайдар. В его голосе не было ни сочувствия, ни даже обычной суровой сдержанности. — Твоего отца нашли. Романа. Мертвого. Повесился.       Слова повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. Кащей замер. Сначала его лицо ничего не выражало. Просто пустота. Потом, медленно, как трещина по льду, пошло понимание. Но не горе. Первой реакцией была дикая, неконтролируемая ярость. Ярость на отца за этот последний, самый жалкий и позорный поступок. Ярость на мир. Ярость на отчима, который принес эту весть.       Он сорвался с кровати, как раненый зверь. — Ты… ты врешь, старый хрен! — прошипел он, шатаясь, и его взгляд, горящий безумием, метнулся по комнате, как будто ища виноватого. Он увидел в дверном проеме фигуру Верлиоки, который, услышав голоса, встал и теперь стоял, прислонившись к косяку, с тем же каменным, внимательным лицом.       И эта непроницаемость, это спокойствие в такой момент, стали для Кащея последней каплей. В его воспаленном мозгу смешалось все: злость за бедность, страх за Дину, ядовитая страсть, и теперь — это известие. И тот, кто стоял и молча смотрел, казался воплощением всего этого холодного, безразличного зла.       С диким, нечленораздельным рыком Кащей рванулся вперед. Не на Хайдара. На Верлиоку. Его кулак, тот самый, что несколько часов назад бил кого-то из мелких пацанов «Универсама», со всей силы полетел в это спокойное, хмурое лицо. Но Верлиока не был пьяным вором. Он был бойцом, отточенным зоной. Он даже не отшатнулся. Просто резко, с минимальным усилием, отвел удар в сторону, ловя руку Кащея на излете и заламывая ее за спину. Движение было быстрым, профессиональным и унизительно легким. Он прижал Кащея к стене, не давая шевельнуться.       — Остынь, Костя, — его голос прозвучал прямо у уха Кащея, тихо, но так, что слышали все. — Остынь. Это не враг. Это горе. Но дракой все не изменишь.       Кащей бился в его железной хватке, хрипя от бессильной яроции, от стыда, от боли, которая только сейчас, сквозь адреналин, начинала доходить до сознания. Слез не было. Была только сухая, разрывающая грудь икота ярости.       Хайдар наблюдал эту сцену, не делая попыток вмешаться. В его глазах читалась тяжелая, усталая горечь. Он видел, как его пасынок, этот жестокий, манипулирующий всеми бандит, в одно мгновение превратился в мальчишку, бьющегося в истерике, и как его сдерживает другой, чуждый им человек, оказавшийся почему-то самым адекватным в этой ситуации.       — Отпусти его, — наконец сказал Хайдар Верлиоке.       Тот, после секундной паузы, ослабил хватку и отступил на шаг, оставаясь настороже. Кащей, освободившись, не кинулся снова. Он просто сполз по стене на пол, уткнувшись лбом в колени. Его могучие плечи содрогались, но не от плача. От той самой, сдавленной, бесшумной бури, которая разрывала его изнутри.       В дверях своей комнаты, приоткрыв ее на щель, стояла Дина. Она слышала всё. Видела сцену. И вид брата, этого всегда железного, страшного Кащея, сломленного и жалкого на полу, вызвал в ней не облегчение, а новый, леденящий ужас. Если даже он, эта гора силы и цинизма, может так рухнуть… что тогда ждет их всех? Хайдар взглянул на Верлиоку.       — С ним надо ехать. Опознать. Оформить.       Верлиока молча кивнул. Он понимал. Теперь он — единственный, кто может быть связным Кащея с этим миром бюрократии и смерти. Потому что родной отец Кащея только что свел счеты с жизнью, а отчим и сестра были для него в этот момент чужими, частью того мира, от которого его отец и сбежал в петлю.       — Одевайся, Костя, — сказал Верлиока, и в его голосе впервые за все время прозвучало не утверждение, а что-то похожее на приказ, отданный товарищу в беде. — Поедем. Надо делать, что надо. По-людски.       Кащей не шевелился. Он сидел на полу и мир вокруг него перестал существовать за минуту.       Дина стояла в проеме своей комнаты, закутавшись в старый, потертый халат. Ее лицо в полутьме прихожей казалось призрачным, почти прозрачным от недосыпа и потрясения. Зеленые глаза, огромные и полные непонятного ужаса, были прикованы к отцу. Она видела, как Хайдар принял звонок, как его спина напряглась, как он направился к комнате брата. Слышала сдавленный рык, шум борьбы, а потом — гробовую тишину, нарушаемую только тяжелым, хриплым дыханием Кащея из-за угла.       Когда Хайдар вышел из комнаты в коридор, его лицо было похоже на высеченное из гранита. Увидев дочь, он на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с силами.       — Динка, — его голос сорвался на хрипотцу, но он тут же взял себя в руки. — Иди в комнату. Не надо тут стоять.       — Папа, что случилось? — прошептала она, не двигаясь с места. Ее голос был тонким, как паутина. Она боялась услышать ответ, но боялась еще больше не знать.       Хайдар тяжело вздохнул. Он подошел к ней, положил свою крупную, шершавую ладонь ей на плечо. Прикосновение было твердым, но не успокаивающим — оно словно пригвождало ее к месту, чтобы она не упала от того, что он сейчас скажет.       — С Романом беда, — выговорил он, глядя куда-то мимо нее, в темный коридор. — Его… нашли. Неживого. — Он сделал паузу, подбирая слова, не желая произносить жуткое «повесился» вслух перед дочерью. — Сам наложил на себя руки. В своей квартире. Грешно помер, понимаешь, кызым?       Слова повисли в ледяном воздухе. Дина не сразу их осознала. Роман. Вечно пьяный, вечно жалкий, вечно где-то на периферии их жизни, как неприятный запах из чулана. Отец Кости. Тот, кого брат стыдился, на чью помощь никогда не рассчитывал, но кого иногда, в самые мрачные минуты, все же упоминал с какой-то грубой, брезгливой нежностью. И теперь его не стало. Совсем. Исчез самым страшным, самым позорным способом.       Она почувствовала, как ноги подкашиваются, и схватилась за косяк двери. Не от горя — она почти не знала этого человека. От ужаса перед той черной дырой, которая только что разверзлась в их и без того шаткой реальности. От понимания, что это — точка невозврата. Для Кости. Для всех них.       — Костя… — вырвалось у нее.       — Костя в шоке, — коротко сказал Хайдар, и в его голосе прозвучало что-то вроде горького удовлетворения. Мол, пусть почувствует, к чему ведет его путь. Но тут же его лицо снова стало суровым. — С ним поедет его… друг. Оформлять.       Из комнаты Кащея послышались звуки: шарканье ног, приглушенный, хриплый голос Верлиоки. Они выходили. Хайдар мягко, но настойчиво оттеснил Дину обратно в ее комнату.       — Ложись. Не выходи. Тебе тут делать нечего. Это мужское дело. И не ваше с мамой дело. Спи.       Он прикрыл за ней дверь, оставив ее одну в темноте, с бьющимся, как птица в клетке, сердцем. Она прижалась ухом к двери. Слышала, как в прихожей скрипят половицы под тяжелыми шагами, как глухо роняется что-то, как Кащей что-то сипло бормочет, а Верлиока отвечает односложно, как всегда.       Потом хлопнула входная дверь. И в квартире воцарилась тишина. Но это была иная тишина. Не тревожная, а похоронная. Она была насыщена не страхом перед будущим, а тяжестью совершившегося. Смерть вошла в этот дом. Не громко, не с дракой, а тихо, по проводам телефонного звонка. И ушла, забрав с собой двух мужчин: одного — в пучине его горя и ярости, другого — как холодного, неумолимого провожатого.       Дина медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Она сидела в темноте и смотрела в одну точку. В голове пульсировала одна мысль: всё рушится. И остановить это невозможно.

***

      Утро выдалось серым и бесцветным, как пепел. Мороз немного ослаб, но небо нависло низко, тяжелой свинцовой плитой, отражая состояние в квартире. Мужчин не было. Пустота, которую они оставили после себя, была не отдыхом, а напряженным ожиданием.       Галина с самого утра приковала себя к кухне, то и дело поправляя косынку на своих отросших сединой корнях волос, оттеняющих светлые пряди. Ее обычная оживленность, даже тревожная, сменилась каменной, методичной сосредоточенностью. Она готовила. Не просто обед, а огромное, несоразмерное их маленькой семье количество еды. Варился гигантский казан жирного плова с бараниной. На плите в огромной кастрюле томился холодец, распространяя по квартире запах костей и лаврового листа — запах поминок. Пеклись пироги с капустой, с картошкой, с яйцом и луком. Стол на кухне и в гостиной постепенно заставлялся тарелками, мисками, блюдами.       Это была не готовка. Это был ритуал. Бессознательная попытка Галины заполнить пустоту, подготовиться к неизбежному, внести хоть какой-то порядок и смысл в хаос смерти через привычные, женские действия. Она работала молча, лишь изредка всхлипывая и вытирая тыльной стороной ладони щеку. Ее лицо было бледным и опухшим, глаза красными от бессонницы и непролитых слез. Она плакала не по Роману — тот был для нее давно чужой, источник проблем и стыда. Она плакала по сыну. По тому мальчику, каким он мог бы быть, и по тому жестокому мужчине, в которого он превратился, который сейчас там, в морге, оформлял смерть своего отца-пьяницы.       Дина помогала ей. Молча, автоматически. Она резала лук, и слезы текли у нее по лицу не только от едкого сока. Они с матерью почти не разговаривали. Со стороны тети Гали звучали только бытовые указания, отрывистые и тихие:       — Подлей воды.       — Лука еще.       — Духовку прибавь.       Иногда Галина останавливалась, смотрела в запотевшее окно, и губы ее шептали что-то беззвучное — может, молитву, а может, просто бессильное проклятие судьбе.       Дина знала, что похороны будут завтра. Значит, сегодня они там, в морге, видят то, что ей даже страшно представить. Значит, завтра жизнь наполнится чужими, хмурыми людьми, запахом спиртного и притворного соболезнования. И в центре всего этого будет Костя. Не ее брат Костя, а Кащей — бандит, авторитет, сын повесившегося пьяницы. И рядом с ним, как тень, будет стоять Верлиока.       К вечеру еды стало так много, что она не помещалась на столах. Галина наконец опустилась на стул, вытерла руки о фартук и уставилась в пространство. Ее работа была закончена. Теперь оставалось только ждать.       — Завтра… — начала она тихо и не закончила. Потом посмотрела на Дину. — Ты не пойдешь в колледж. Останешься. Поможешь… принимать людей.       Дина кивнула. Протестовать было бессмысленно. Ее маленький «остров» — учеба и ансамбль — на время был затоплен этой мутной волной похоронной суеты.       Сумерки окончательно сгустились в ночь, когда на лестничной клетке наконец раздались тяжелые, усталые шаги. Не быстрые и неразборчивые, как у Кащея, и не бесшумные, как у Верлиоки, а мерные, твердые, но с какой-то новой, непривычной тяжестью. Хайдар вернулся один. Он вошел в прихожую, и от него сразу потянуло холодом улицы, смешанным с запахом дешевого мыла и табака. Его лицо под шапкой казалось еще более изможденным, морщины — глубже, глаза запали и смотрели куда-то внутрь себя, не замечая ни еды, ни встревоженных взглядов жены и дочери, выбежавших из кухни.       Мужчина молча снял пальто, повесил, скинул валенки. Движения были медленными, будто каждое давалось с усилием.       — Хайдар… — робко начала Галина, заламывая руки в фартуке. — Костя где? Как он?       Хайдар посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни укора, ни сочувствия. Была только усталая отстраненность человека, выполнившего тяжелую, неприятную работу.       — С ним Юрий. Остались… договариваться на завтра. — Он прошел на кухню, к раковине, умылся ледяной водой, с силой потер лицо полотенцем, как будто пытаясь стереть с себя следы того места, где был.       Дина стояла в дверях, не смея спросить. Но отец сам начал говорить, глядя в пустоту над их головами, отдавая, как отчет.       — Квартиру обветрили. Помыли. Там… ничего не осталось. Пустота.       Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на горы еды, стоявшие повсюду.       — Галя, ты правильно сделала, что приготовила. Туда повезем. В квартиру Романа. Там… под две сотни пацанов костиных будут. Всех кормить надо.       Под две сотни. Цифра повисла в воздухе, огромная и пугающая. Двести будущих бандитов, зэков, авторитетов. Весь тот мир, в котором жил Костя, должен был сойтись в маленькой однушке его покойного отца. Не для скорби. Для демонстрации силы. Для смотрин. Чтобы показать, что Кащей, несмотря на удар судьбы, стоит крепко, что у него есть люди, что его уважают. И что смерть отца-неудачника не сломила авторитета сына.       — А мы? — тихо спросила Галина, и в ее голосе дрогнуло. Она боялась этого сборища. Боялась за сына, но боялась и этих людей в своем доме.              — Мы поедем, — твердо сказал Хайдар. — И на кладбище поедем. На отпевание. Наше дело — еду отвезти. Поддержать вид. И всё.       В его словах была непререкаемая граница. Они — семья, обычные люди. Они выполнят формальный долг, отдадут дань уважения усопшему (какое уж там уважение), но в бандитские посиделки не втянутся.       — Отпевать будут, — добавил он, и в голосе его впервые прозвучала горькая ирония. — Попа нашли, деньги дали. Будет всё как у людей. С крестом, с иконками русскими. — Он помолчал. — Как будто Рома когда в церковь-то ходил.       Отец сел за стол, сгорбившись. Вся его мощная, обычно такая несокрушимая фигура, выражала предельную усталость и отвращение.       — Иди, Галя, ложись. Завтра рано вставать. Дине тоже. — Он посмотрел на дочь, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость. — Тебе на кладбище надо черное платье найти. И платок.       Дина кивнула. Она мысленно перебирала свой скудный гардероб. Всё это казалось таким нереальным. Театром, в котором ей отводили роль скорбящей сестры, тогда как внутри была только ледяная пустота и страх. Галина, понурив голову, поплелась в спальню. Дина хотела последовать за ней, но отец окликнул ее.       — Кызым.       Она остановилась.       — Завтра… будь рядом с матерью. И молчи. Что бы ни было, что бы ни говорили, кто бы ни подходил — молчи и смотри в землю. Твоя задача — быть тенью. Поняла?       — Поняла, — прошептала она.       Он кивнул, удовлетворенный. Потом снова уставился в пустоту перед собой, в тарелку с остывшим холодцом, тыкая в него погнувшейся вилкой.       Дина ушла в свою комнату. Она не стала искать платье. Она просто села на кровать и смотрела в темноту. В голове звучали слова отца: «Под две сотни пацанов…» Она представляла эту толпу хмурых, опасных мужчин, заполняющих грязную однушку покойного алкоголика. Представляла Костю в центре, принимающего соболезнования как дань уважения к своей силе. Ее брат будет играть роль скорбящего сына и могущественного авторитета. И еда, которую так старательно готовила Галина, была не поминальной трапезой, а кормом для этого чудовища.

***

      Девочку разбудил не звонок будильника и не луч солнца. Ее вырвал из тяжелого, кошмарного забытья резкий стук в дверь и голос отца, звучавший из-за нее непривычно резко и сухо:       — Дина! Вставай! Через час выезжаем!       Она открыла глаза, и сознание нахлынуло вместе с ледяной волной реальности. Динка не раздевалась. Так и уснула сидя, прислонившись к стене, в тех же свитере и юбке, поверх которых было накинут старый шерстяной плед. Сон был коротким и беспокойным, в нем мелькали обрывки вчерашних страхов и смутные образы толпы в черном. Потянулась, почувствовав, как все тело ноет от неудобной позы и нервного напряжения. За окном была еще кромешная тьма, лишь чуть-чуть начинающая синеть у горизонта. Мороз снова крепчал, иней узорчатым саваном покрывал стекло. В квартире уже слышались звуки: нервная возня на кухне, приглушенный плач Галины, тяжелые шаги Хайдара. Запах вчерашней еды сменился запахом крепкого чая и чего-то напряженного, похоронного.       Дина сползла с кровати, поправила смятую одежду. Черное платье висело на спинке стула — простое темное, вынутое из самого дальнего угла шкафа. Рядом лежал мамин темный шерстяной платок. Она машинально надела платье. Оно было немного великовато и пахло нафталином и немного керосином. Платок повязала на голову, концы перекинула через плечи. В тусклом отражении в окне она увидела себя — бледную девушку с огромными, потерянными глазами, одетую во что-то чужое и неуместное.       Когда она вышла на кухню, Хайдар, уже одетый в темный, строгий костюм, который носил только на работу, бросил на нее беглый, оценивающий взгляд и кивнул — сойдет. Галина, в черном платье и с уже распухшим от слез лицом, суетилась с термосом и свертками.– Будешь в машине, держись рядом, не отходи, — снова, как мантру, повторил Хайдар, наливая себе чай. Его руки слегка дрожали — от усталости или от внутреннего напряжения.       Они вышли на улицу еще затемно. Холод ударил по лицу, заставляя вздрогнуть. У подъезда стоял потрепанный, но вымытый до блеска «Москвич» Хайдара. В багажник сложили несколько огромных кастрюль и пакетов с едой. Дина села на заднее сиденье, Галина — рядом с мужем. Ехали молча. Город в предрассветной мгле был пустынен и безмолвен, лишь изредка мелькали огни ночных дежурок или запоздалых машин. Дина смотрела в окно, но не видела улиц. Она видела впереди этот день, растянувшийся перед ней, как длинный, темный туннель. Кладбище. Церковь. Чужие лица. Сдержанные слова. И где-то там, в центре этого мрачного спектакля, будут они. Кащей и его тень. Машина свернула на знакомую, ведущую к старому кладбищу дорогу. Впереди, у ворот, уже виднелись другие машины — в основном грубые, не новые «Жигули», стоявшие кучкой. Рядом с ними толпились фигуры в темных куртках и шапках, от которых шел пар на морозном воздухе. Они не шумели, стояли молча, некоторые курили. Хайдар припарковался поодаль.– Сидите здесь, — бросил он через плечо. — Я узнаю, как что. — И вышел, направившись к группам.       Дина видела, как несколько человек обернулись на него, кивнули с той же сдержанной, лишенной тепла почтительностью, что и Верлиока. Хайдар что-то спросил, ему что-то показали в сторону здания кладбищенской администрации.       И тут она увидела их.       Из-за угла одноэтажного кирпичного здания вышли двое. Кащей и Верлиока. Кащей был в черном, дорогом, по тамошним меркам, костюме и кожаном плаще. Его лицо было бледным, как мрамор, глаза — впавшими и горящими каким-то сухим, лихорадочным огнем. Он шел твердо, почти чересчур прямо, но в этой прямой спине читалась не уверенность, а колоссальное, сжатое в пружину напряжение.       А рядом, на полшага сзади и слева, неотрывно, как привязанный, шел Верлиока. Его лицо было, как всегда, непроницаемо, но сегодня в его единственном видимом глазу, скользнувшем по подъезжающим машинам и замершей у «Москвича» Дине, читалась не просто внимательность, а жесткий, всеохватывающий контроль. Он был не просто другом. Он был щитом, советником, телохранителем и, возможно, смотрителем. Он следил, чтобы спектакль прошел без срывов.       Их взгляды на секунду встретились с ее взглядом через грязное стекло машины. Кащей на миг задержал на ней глаза, в них мелькнуло что-то сложное, болезненное, но тут же он отвел взгляд, снова уставившись в пространство перед собой. Верлиока же просто отметил ее присутствие, как отметил бы присутствие необходимого реквизита, и продолжил сканировать окружение, кивнув самому себе.       Хайдар вернулся к машине, открыл дверь.       — Вылезайте. Сейчас гроб вынесут. Встанем сзади. Галя, держись за меня. Дина, рядом будь.       Дина вышла на ледяной воздух. Мороз обжег легкие, но внутренний холод был сильнее. Она поправила платок, опустила глаза, как велел отец, и пошла за родителями, чувствуя на спине тяжесть сотен чужих, оценивающих взглядов. Она была «тенью». Но в этот момент она чувствовала себя скорее приговоренной, вышедшей на плаху. Девушка шла, опустив взгляд в землю, как и велел отец. Видела только подбитые валенки Хайдара, черный выцветший подол маминого пальто и утоптанный, грязный снег под ногами. Но периферийным зрением, краем опущенных ресниц, она ловила движение. Не взрослые, хмурые мужчины, которые стояли плотным, молчаливым строем у машин. А что-то другое. Что-то более зыбкое, более… юное.       Она рискнула чуть поднять голову, не нарушая общей позы смирения.       «Скорлупа», тащившая Косте сигареты, стояла не вместе с основным сборищем. Они толпились поодаль, у ограды кладбища, у вросших в сугробы старых памятников. Подростки. Парни от двенадцати до, может, шестнадцати. Не две сотни, конечно, но очень много. Сотня. Полторы. Они были одеты не как старшие, а в дешевые, часто не по размеру куртки, в застиранные треники, в шапки, нахлобученные на самые брови. Их лица были не обезличенно-суровы, а напряженно-возбуждены. Они перешептывались, переминались с ноги на ногу, их взгляды, полные болезненного любопытства и немого восхищения, были прикованы к одной точке — к Кащею.       Они смотрели на него, как на икону. На живую легенду. На того, кто вышел из их дворов, отсидел серьезный срок, вернулся с авторитетом, имеет свою «братву» и теперь хоронит отца с размахом, на который сбежалась вся уличная «пацанва» округи. Для них он был не несчастным сыном, а эталоном крутизны. И его сегодняшняя скорбь, его бледность, его прямая, как штык, спина — всё это только добавляло ему ореола трагического героя.       Дина видела, как некоторые из них, самые молодые, нервно закуривали, стараясь делать это «по-взрослому», как Кащей. Видела, как они тыкали локтями друг друга, когда мимо них, отдавая какие-то тихие распоряжения, проходили более взрослые «старшаки». Это была не просто толпа. Это была живая, дышащая иерархия. И на ее вершине, в эпицентре всеобщего внимания, был ее брат.       И она вдруг с ледяной ясностью поняла. Эти подростки — не просто зрители. Это — будущее. Это — резерв. Те, кто завтра будет красить стены его именем, разносить наркоту, собирать дань с ларьков, лезть в ножи и пули. Они пришли не отдать дань уважения покойному Роману. Они пришли засвидетельствовать почтение Кащею. Увидеть его силу. Прикоснуться к его ауре. И возможно, быть замеченными.       В этот момент взгляд Кащея, блуждавший по толпе, скользнул и по этой юной гвардии. Он не кивнул, не улыбнулся. Он просто на секунду задержал на них свой горящий, пустой взгляд. И этого было достаточно. В толпе подростков пробежал сдержанный, восторженный шорох. Их кумир видел их.       А рядом, как всегда, стоял Верлиока. И Дина заметила, что его единственный глаз, изучающий толпу, на секунду дольше обычного задержался на этих юнцах. Не с восхищением. С холодной, аналитической оценкой. Он, как опытный лесник, осматривал молодую поросль. Отмечал, кто стоит увереннее, кто смотрит жадно, кто держится особняком. Он оценивал будущий ресурс. И, возможно, будущие проблемы.       Мальчики не смотрели на Дину прямо. Не пялились, не перешептывались о ней открыто. Но она чувствовала это на себе — тяжелый, скользящий груз их осведомленности.       Они знали. Конечно, знали. В их мире, мире дворов, подъездов и сплетен, стекающихся, как грязная талая вода, по всему району, не было секретов. Особенно таких.       Они знали, что она поет. Не просто в каком-то там кружке, а в настоящем ансамбле. Что у неё голос — чистый, высокий, не от мира сего. Что на смотрах в ДК она стояла в белом платье, и даже самые отпетые училки замолкали, слушая. Это знание было для них чем-то вроде сказки — красивой, недосягаемой и потому отчасти раздражающей. Их девчонки хрипели под гитары во дворах, курили горькую «Яву» и матерились, как сапожники. А эта… эта была с другой планеты.       И они знали, что она недоступна. Не в том смысле, что «не даст». А в том, что к ней лучше не подходить. Вообще. Даже взглядом задерживаться было чревато. Потому что за ней стояла тень. Не просто брата-бандита, который мог за такое внимание руки-ноги поломать. За ней стояло что-то более древнее и, в их понимании, более страшное — её кровь. Её отец.       Хайдар Сафин. Аю. Медведь по-татарски. Они знали и это прозвище, доставшееся ему еще с молодости, с тех времен, когда он был не тихим, хмурым рабочим, а таким же, как они, пацаном, только круче, жестче и с «понятиями» куда более глубокими, чем нынешние уличные глупые правила. Он был из «древних». Из тех, про кого говорили с придыханием даже нынешние авторы. Он отошел от дел, ушел в тихую, честную жизнь, но тень «Медведя» лежала на его дочери несмываемым клеймом. Подойти к Динке — значило не просто нарываться на проблемы с Кащеем. Это значило проявить неуважение к границам, установленным самой историей, к негласному табу. Она была не просто девчонкой. Она была дочерью Аю и сестрой Кащея. Два титула, два разных, но одинаково могущественных страха, сливались в ней в один непререкаемый запрет. Поэтому их взгляды, когда они все же скользили по ее фигуре, закутанной в темный платок и пальто, были лишены даже намека на похабность или обычное юношеское любопытство к противоположному полу. В этих взглядах читалось странное сочетание почтительного страха, смутного благоговения перед чем-то чистым (что они ненавидели и чему тайно завидовали) и холодного расчета. Она была индикатором статуса. Наличие такой сестры — чистенькой, поющей, «неприкосновенной» — только подчеркивало мощь и особое положение Кащея. Она была его живым трофеем, доказательством того, что он обладает этим хрупким неприкосновенным существом, как заложником.       Стоял холод. Юра вышел чуть вперёд, не из толпы пацанов, не от машин — он просто материализовался рядом, как будто всегда там и был. Он подходил к ним не спеша, его тяжелые ботинки мягко вминали снег. В руках он держал пару варежек — не женских, а простых, мужских, грубой вязки, темно-серых, но явно новых, не ношеных.       Верлиока остановился перед ней. Не перед Хайдаром, не перед Галиной. Перед ней. Его высокий рост, его широкая, подбитая мехом куртка заслонили от нее часть мира, создали какое-то странное, интимное пространство в этом ледяном аду.       — Морозище, — произнес он, и его голос, низкий и глуховатый, прозвучал как оправдание поступка. И прежде чем она успела что-то понять, он взял ее левую руку. Рука была ледяной, тонкие пальцы побелели от холода и сжаты в кулак. Он разжал их своими, крупными, теплыми и шершавыми, и одним плавным, уверенным движением натянул на ее кисть первую варежку. Потом повторил то же самое с правой рукой.       Дина не сопротивлялась. Она застыла, глядя на его опущенное лицо, на ту самую прядь русых волос, падающую на закрытый серый глаз, на сосредоточенные, точные движения его рук, поправляющих варежку на ее запястье. От его прикосновений, от его близости по телу пробежала не дрожь страха, а что-то иное — острый, жгучий прилив стыда и… смущения. Щеки ее вспыхнули ярким, предательским румянцем, таким заметным на мертвенной бледности ее лица, что он, казалось, должен был осветить все вокруг.       Она чувствовала, как на них смотрят. Сотни глаз. И Кащей, наверное, тоже. Хайдар, стоявший рядом, напрягся, но не сказал ни слова. Это был жест, выходящий за рамки простой заботы. В их суровом, мужском мире, где всё решалось силой и статусом, такое публичное, тихое действие — облачение, почти одевание — было актом глубоко личным, почти ритуальным. Оно говорило: «Я вижу, что тебе холодно. Я беру на себя ответственность это исправить. Ты под моей защитой, даже в такой мелочи». Или это была демонстрация? Показать всем, и Кащею в первую очередь, что он, Верлиока, имеет право на такое действие? Что его статус рядом с Кащеем позволяет ему пересекать и эти границы тоже?       Варежки оказались на удивление теплыми. Тепло от них стало медленно, неохотно проникать в закоченевшие пальцы. Верлиока, закончив, еще секунду подержал ее руки в своих, словно проверяя, хорошо ли сели. Потом отпустил и поднял на нее взгляд.       — Не замерзай, — сказал он просто, и это прозвучало как приказ ей. Потом кивнул Хайдару, почти незаметно, и так же бесшумно, как появился, отступил назад, растворяясь в общей толпе мужчин, направляясь обратно к Косте. Она чувствовала, как взгляды пацанов у ограды стали еще тяжелее, еще более оценивающими.       А где-то в метре от гроба, Кащей, наблюдавший за этой короткой сценой краем глаза, лишь чуть сильнее сжал челюсть. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Но в его взгляде, устремленном в пустоту перед гробом, что-то похолодело и потемнело еще больше. Его друг, его правая рука, только что публично обозначил свою заботу о том, что Кащей считал своей исключительной, мучительной собственностью. И сделал это так тихо и неоспоримо, что возразить было нечем. Это был не вызов. Это было утверждение нового порядка.       Хайдар стоял, как каменное изваяние, вросшее в промерзшую кладбищенскую землю. Всего на несколько секунд его взгляд задержался на Верлиоке — на этом спокойном, невозмутимом лице, на руках, только что отпустивших запястья его дочери, на его удаляющейся спине, плывущей сквозь толпу к гробу и Кащею.       В этих глазах, обычно скрывающих любые эмоции за броней усталой суровости, впервые за много лет мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Чистую, неприкрытую растерянность старого волка, столкнувшегося с необъяснимым.       Зачем? — читалось в его взгляде. — Зачем чужой, опасный, только что вышедший из зоны человек, авторитет, приближенный его пасынка, подходит к его дочери и… одевает ее? Как ребенка малого?       Он перевел взгляд на Дину. Она стояла, опустив голову, но щеки ее горели таким ярким, лихорадочным румянцем, что Хайдару не нужно было быть мозгоправом, чтобы понять: здесь не просто испуг и смущение от неожиданного жеста. Здесь что-то другое. То, от чего у отца похолодело внутри.       А потом, как вспышка молнии в темном зимнем небе, понимание ударило его.       Этот взгляд. Этот жест. Эта публичная, почти собственническая забота. Верлиока не просто проявил вежливость. Он обозначил ее. Для всех. Для Кащея. Для пацанов у ограды. Для самого Хайдара. Он воткнул флаг.       Хайдар, Аю, медведь, прошедший через свои «университеты» в те самые «древние» времена, знал этот язык. Язык жестов, взглядов, полутонов, на котором говорят в их мире, не произнося ни слова. Он понял всё.       Верлиока, этот молодой, но уже зрелый хищник, положил глаз на его дочь. Не как на «сестру авторитета», которую нужно охранять. Как на женщину. Как на свою цель. И он только что сделал первый, тихий, но очень уверенный шаг к этой цели. Прямо здесь, на похоронах отца своего друга. Среди сотен свидетелей. Демонстрируя Кащею свою силу и независимость, а Дине — странную, пугающую заботу.       Гнев, холодный и тяжелый, как гранитная плита, поднялся в груди Хайдара. Но он был старым, опытным бойцом. Он не рванул следом, не схватил Верлиоку за грудки, не закричал. Он лишь медленно перевел дыхание, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Сейчас, здесь, среди этой толпы, любой скандал будет катастрофой. Ударом по Кащею, по семье, по репутации. Это будет публичный позор, который Верлиока, возможно, и просчитал. Или, наоборот, спровоцировал, чтобы посмотреть на реакцию.       Хайдар посмотрел на Дину и понял еще одну, самую страшную вещь. Она не просто испугана. Она смущена. В ее взгляде, брошенном украдкой вслед Верлиоке, была не только тревога. Там было что-то… другое. То, что он, как отец, боялся увидеть больше всего.       Господи, только не это, — пронеслось у него в голове. — Только не этот казак. Только не сейчас. Она же дитя еще!       Он шагнул к ней, взял за плечо, крепко, почти до боли.       – Динә, — голос его был низким и хриплым от сдерживаемой бури. — Идем. К гробу подойдем. Ты должна… проститься. Как положено.       Это был единственный способ вырвать ее из этого оцепенения, из-под прицела чужих взглядов, увести от этой опасной сцены. Она подняла на него глаза. В них стояли слезы. Непонятно от чего — от холода, от страха, или от того, что произошло.       — Әтием, — выдохнула она.       – Молчи, — оборвал он ее, но мягко, как умел только он. — Потом. Сейчас — молчи и иди.       Они двинулись сквозь толпу к гробу, который уже выносили из машины. Хайдар держал дочь за плечо, загораживая ее своей спиной от всего мира, и особенно — от того, единственного взгляда, который, как он знал, сейчас провожает их. Он чувствовал на затылке этот взгляд — тяжелый, спокойный. Верлиока смотрел, как они идут. И в этом взгляде читалось не раскаяние, не сожаление, а холодное, терпеливое ожидание.       Он сделал свой ход. Теперь он ждал ответа.       Гроб стоял на табуретках, обитый кумачовой тканью — дешевой, ярко-красной, совсем не похоронной. Рядом теплилась одна-единственная свеча, ее огонек метался на ледяном сквозняке, отбрасывая живые, тревожные тени на осунувшееся, синеватое лицо покойного. Роман лежал неестественно прямой, с аккуратно сложенными на груди руками, в которых зажали дешевую иконку. Кто-то постарался придать ему приличный вид — подбрили седую щетину, надели чистую рубашку, повязали галстук. Но смерть, особенно такая, не скрывается под крахмальным воротничком. Она была здесь, въевшаяся в каждую морщину, в синеву губ, в странную, восковую неподвижность.       Дина подошла, ведомая отцом. Толпа расступилась перед ними, пропуская к гробу «своих». Вокруг стояли чужие, хмурые люди, пахло крепким табаком, морозом и ладаном, которым кадили перед выносом. Православный священник, невзрачный, усталый мужичок в потертой рясе, монотонно бубнил что-то на церковнославянском, изредка взмахивая кадилом. Дымок стелился над гробом, цеплялся за лица, застывая в морозном воздухе сизыми космами.       Дина смотрела на покойника и не узнавала его. Она помнила другого Романа. Того, что иногда, словно тень, появлялся на окраинах их жизни. Чаще всего он подходил именно к ней. Не к Галине, своей бывшей жене, не к Хайдару, которого стеснялся и побаивался. А к ней, маленькой девчонке с косичками.       Память вытащила из глубины картинку: солнечный день, она идет из школы, в руках букварь. И вдруг из-за кустов появляется он — взлохмаченный, с красным лицом, от которого разит перегаром за версту. Она замирает, испуганная. А он смотрит на нее мутными, пьяными глазами, в которых плещется что-то странное — не угроза, а дикая, безумная нежность. И начинает выть. Не говорить, а именно выть, раскачиваясь: — Амина… Амина, любовь моя… Доченька… Как же ты похожа… Глаза… Глаза ее, зеленые, как трава весенняя…       Он никогда не называл ее Диной. Он видел в ней кого-то другого. Ее мать. Амину. Ту, которую Дина почти не помнила — только запах духов, легкое прикосновение теплой руки и звук тихого смеха, растворившийся в раннем детстве. Амина умерла, когда Дине было три. И этот пьяный, жалкий человек, отец Кости, был для нее единственной живой ниточкой к той, другой жизни. К той, где была мама.       Однажды, когда Дина была постарше, классе в пятом, Роман снова вынырнул из ниоткуда. Денег у нее не было даже на мороженое, и она шла, глотая слюни, мимо ларька. Он схватил ее за руку, сунул в ладонь скомканные, грязные купюры — целое состояние по тем временам. — На, возьми, — прохрипел он, и глаза его были совершенно трезвыми и от этого особенно страшными. — Купи чего хочешь. Амина бы хотела, чтоб ты… чтоб ты не нуждалась. Чтоб у тебя всё было. Ты же красавица, как она… Ангел…       Она взяла. Испугалась отказать. А он тут же исчез, растворился в подворотне, оставив после себя только запах перегара и мятую бумажку в ее руке. Она тогда проплакала весь вечер. Не от страха. От непонятной, щемящей тоски по чему-то утраченному, чему-то, что этот жалкий пьяница хранил в своей пропитой душе как единственную драгоценность.       И вот теперь он лежит здесь. В гробу. Мертвый. Сам ушел за той, кого так любил и так потерял. И Дина смотрит на его синее, застывшее лицо и не чувствует ни страха, ни отвращения. Только странную, всепоглощающую жалость и чувство непоправимой, окончательной потери чего-то очень важного, что она даже не успела осознать при жизни.       Священник читал, толпа сзади переминалась с ноги на ногу, Кащей стоял в изголовье, бледный, как полотно, сжимая зубы так, что желваки ходили ходуном. Верлиока был где-то сзади, его взгляд Дина чувствовала, но не оборачивалась. Она смотрела на Романа.       И вдруг она поняла, что не знает, что делать. Как прощаться? Что говорить? Она не знала православных похорон. В их семье, в татарской части, были другие обряды, другая вера, другие молитвы. Здесь все было чужое: и этот поп в рясе, и эти иконы, и этот странный, незнакомый обряд. Она чувствовала себя потерянной, неуклюжей, неправильной в этом черном платье, с платком, повязанным по-городскому, а не по-церковному.       Хайдар, стоящий сзади, легонько подтолкнул ее в спину.       – Приложись, — шепнул он. — К иконе. Или к руке. Как получится.       Она не поняла. К какой иконе? К какой руке? Она застыла, глядя на покойника, и слезы, наконец, хлынули из глаз. Не от горя по этому почти чужому человеку. От своей беспомощности, от невозможности сделать правильно, от того, что даже здесь, у гроба, она чувствовала себя чужой и неуместной.       И тут, откуда-то сбоку, бесшумно появилась Галина. Она взяла Дину за локоть, подвела к гробу, показала:       — Возьми благословение у батюшки. Потом подойди, поцелуй икону на груди. И отойди. Не задерживайся.       Дина, как во сне, повиновалась. Подошла к священнику, тот перекрестил ее, что-то пробормотал. Она поцеловала холодную, твердую икону на груди покойного. Запах дерева, воска и смерти смешался в один, тошнотворный комок. Потом она отступила, прижалась к матери, и они вместе отошли в сторону, уступая место другим.       Толпа зашевелилась, подходили прощаться. Мужчины, хмурые и серьезные, подходили, крестились по-православному, кланялись покойному, пожимали руку Кащею, обменивались короткими, сухими фразами. Женщин почти не было — только Галина и Дина, да еще пара пожилых соседок, притулившихся в уголке.       Дина стояла, вцепившись в руку матери, и смотрела, как мимо проходят эти чужие люди, как мелькают знакомые и незнакомые лица. Она чувствовала себя частью чего-то огромного, темного, непонятного. И единственным живым, человеческим воспоминанием, согревающим изнутри, был тот пьяный, жалкий голос больного человека, воющего в подворотне: «Амина, любовь моя…».

***

      «Турбо!»       Валера был не просто пацаном. В свои пятнадцать он уже носил это прозвище с гордостью и опаской. Шустрый, цепкий, с глазами-щелками, которые видели всё и ничему не удивлялись. Он стоял в первом ряду среди подростков, ближе всех к гробу, к Кащею, к настоящей жизни. Его тонкое, еще по-детски острое лицо было напряжено до предела — он впитывал каждое движение, каждое слово старших, запоминал, как выглядит настоящий авторитет в минуту слабости.       Когда Хайдар подозвал его, Турбо вздрогнул, но не от страха. От неожиданности. Древний Аю, легенда, о которой пацаны шептались по подъездам, звал его. Лично. По имени (точнее, по прозвищу).       Он подскочил мгновенно, замер, вытянувшись в струнку, глядя снизу вверх на хмурое, изрезанное морщинами лицо Хайдара. В его взгляде читалась смесь подобострастия и жадного любопытства.       Хайдар смотрел на него тяжело, но без злости. Оценивал. Потом коротко кивнул в сторону машин.       — В багажнике «Москвича» пакеты с едой. Кастрюли, свертки. Собери своих, раздайте с этим, как его... По два-три человека на пакет. И отойдите в сторону. Вон туда, — он указал подбородком в сторону выхода за старой кладбищенской оградой, за которой темнели голые деревья. — Постойте там. Не мешайтесь. Когда понадобитесь, скажут.       Турбо слушал, кивал, запоминал каждое слово. Еда для пацанов. Это было важно. Это было признание. Их не гнали прочь, как шелудивых щенков. Им давали роль. Пусть маленькую, пусть в стороне, но роль в сегодняшнем действе. Они будут при деле. Они будут ждать. Как положено младшим.       — Сделаем, Хайдар-ага, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, по-взрослому, хрипло, — Спасибо.       Хайдар лишь кивнул и отвернулся к гробу, к Кащею, который стоял, вцепившись в край домовины.       Турбо метнулся к своим. Через минуту десяток подростков, отделившись от основной массы, бесшумно, как тени, скользнули к «Москвичу». Открыли багажник, вытащили тяжелые, громоздкие пакеты с кастрюлями и свертками, переглянулись, распределяя ношу. Никто не улыбался, не шутил. Делали дело. Молча, быстро, серьезно.       Потом, так же бесшумно, они отошли к ограде, к старым, покосившимся памятникам, засыпанным снегом. Встали там, сбившись в кучу, прижимая к себе пакеты с едой, предназначенной для поминок.       Хайдар, краем глаза проследив за ними, перевел взгляд на Кащея. Пасынок его стоял, как натянутая струна. Лицо — серая маска, под которой кипела и рвалась наружу дикая смесь горя, стыда, ярости и бессилия. Еще немного — и сорвется. Прямо здесь, на людях. Ударит кого-то, заорет, рухнет. Похоронит свой авторитет в этой же могиле.       Хайдар шагнул к нему. Медленно, тяжело, но уверенно. Остановился рядом, плечом к плечу, почти касаясь. Не говоря ни слова. Просто встал. Как отец. Как старший. Как скала, о которую может опереться тот, кто сейчас вот-вот упадет.       Кащей дернулся, почувствовав это присутствие. Хотел отшатнуться, огрызнуться, но сил не было. Он только стиснул зубы еще сильнее, и в горле его родился какой-то странный, сдавленный звук — не то рыдание, не то хрип.       А за спиной, в толпе взрослых авторитетов, стоял Вербицкий. Он видел всё. Но где-то в глубине темного зрачка мелькнула и погасла быстрая, холодная мысль.       Медведь встал рядом с волчонком. Хорошо. Правильно. А пацаны уже при деле. Умный старик. Готовит смену. Или просто бережет свое.       Ветер усиливался. Он рвал полы пальто, бросал в лица колючую снежную крупу, задувал свечу у гроба, которую священник тщетно пытался прикрыть ладонью. Отпевание закончилось. Священник, получив свою пачку рублей, поспешно удалился, кутаясь в рясу. Настало время прощания — последнего, перед тем как гроб заколотят и опустят в мёрзлую землю.       Люди подходили к Кащею. Чинно, по одному. Пожимали руку, говорили короткие, сухие слова. Кто-то хлопал по плечу. Кто-то просто кивал, встречаясь взглядом. Кащей принимал это, как автомат. Рука его, тяжелая и холодная, механически сжимала чужие ладони, губы шевелились, выдавливая положенные «спасибо», но взгляд был пустым, устремлённым сквозь всех, куда-то в чёрное небо.       Универсамовские уходили. Те, кого Кащей знал годами, с кем тер лавки, пил, решал дела. Они прощались, отходили к машинам, заводили моторы, уезжали. Постепенно толпа редела. Остались только самые близкие, самые доверенные — пара «бригадиров» постарше, которые должны были проследить за погребением да пацаны у ограды с пакетами еды, замерзшие, но дисциплинированно ждущие.       И гроб. И могильщики с ломами и веревками, переминающиеся в отдалении. И Дина с Галиной, застывшие у старого памятника. И Хайдар, стоящий по другую сторону от Кащея, такой же неподвижный, как Верлиока, но другой — родной, свой, но от этого не менее чужой в этом бандитском мире.       Когда отошел последний из «старших», крепкий мужик лет сорока, с золотым зубом и тяжелым взглядом, пожавший руку и сказавший «держись, Костик, своих не бросаем», Кащей остался один. В кругу своих. Но один.       И тут его прорвало.       Сначала дернулась щека в кривой улыбке. Потом задрожали руки. Затем из горла вырвался звук — не то рык, не то всхлип. И он обернулся. Ни на кого конкретно. На всех сразу.       — ЧТО ВЫ СТОИТЕ?! — заорал он, и голос его, сорванный, хриплый, разнесся над пустым кладбищем, заметался меж крестов и памятников. — ЧЕГО ЖДЕТЕ, СУКИ?! ПОХОРОНИЛИ УЖЕ, ДА?! ОТЦА МОЕГО… ОТЦА…       Он рванулся к ближайшему — к одному из оставшихся бригадиров, мужику по прозвищу Шкаф, здоровенному, но сейчас растерянно отшатнувшемуся.       — ТЫ?! ТЫ ЗНАЛ ЕГО?! ТЫ ЗНАЛ, ЧТО ОН… ЧТО ОН ОДИН… А ТЫ ГДЕ БЫЛ?! ВЫ ВСЕ ГДЕ БЫЛИ, ПОКА ОН ЖИВ БЫЛ?! — Он толкнул Шкафа в грудь, не сильно, но тот попятился, не смея ответить.       Кащей заметался. Его взгляд упал на пацанов у ограды — замерзших, с пакетами, с расширенными от ужаса и восторга глазами.       – А ЭТИ ЧТО ТУТ ДЕЛАЮТ?! — заорал он, тыча пальцем в их сторону. — ЗРЕЛИЩЕ ИМ, ДА?! СМЕШНО, ЖРАТЬ ОХОТА, ДА?! ПАЦАНЫ, БЛЯТЬ, ПРИШЛИ ПОСМОТРЕТЬ, КАК КАЩЕЙ ОТЦА ХОРОНИТ?! ВОН ОТСЮДА! ВСЕ ВОН!       Кащей повернулся к Хайдару. Тот стоял, не шелохнувшись, глядя на пасынка тяжелым, понимающим взглядом. В этом взгляде не было ни страха, ни осуждения. Была только усталая, горькая мудрость: я знал, что так будет. Я ждал.       — А ты? — Кащей шагнул к нему, сжимая кулаки. Глаза его налились кровью, лицо перекосилось. — Ты, старый хер… Ты думаешь, ты лучше?! Ты думаешь, ты мне отец?! Да ты… ты просто… ты… — слова кончились, осталась только слепая, всеразрушающая ярость.       Он замахнулся, послышался крик матери и сестры. Удар мог бы быть страшным — Кащей был крепок, даже сейчас, в полубессознательном состоянии. Но рука его на полпути наткнулась на железную хватку. Верлиока. Он перехватил его запястье, сжал так, что кости, кажется, хрустнули.       — Хватит, Костя, — сказал он тихо, но этот тихий голос прозвучал громче любого крика. — Не на отца.       Кащей рванулся, пытаясь вырваться, но Верлиока держал крепко. В его единственном глазу не было ни злости, ни сострадания. Была холодная, как этот мороз, решимость.       — Ты сейчас ударишь его, — продолжил Верлиока, не повышая тона, — и всё. Конец твоей репутации. Ты поднимешь руку на старика, на мужа своей родной матери, на глазах у пацанов. Ты станешь изгоем. Опущенным. Ты этого хочешь?       Кащей замер. Его грудь вздымалась, как кузнечный мех, из горла вырывались хрипы. Он смотрел на Верлиоку, и в его взгляде мешались безумие, боль и… страх. Страх перед этим спокойным, неумолимым человеком, который держал его, как нашкодившего щенка.       — Отпусти, — прохрипел он.       — Успокоился? — уточнил Верлиока.       – Отпусти, сука донская…       Верлиока разжал пальцы. Кащей пошатнулся, но устоял. Он стоял, тяжело дыша, глядя в землю. Плечи его тряслись. Но ударить больше не пытался. Русоволосый казак обернулся к оцепеневшим бригадирам, к могильщикам, замершим с ломами, к Хайдару, к двум женщинам, прижавшимся друг к другу у старого надгробия.       — Закапывайте, — сказал он могильщикам коротко. — И всё. Пора кончать.       Потом подошел к Шкафу, что-то тихо сказал ему. Тот кивнул, махнул загорелой рукой своим, и они направились к пацанам, разбежавшимся по кладбищу, — собирать их, успокаивать, объяснять, что ничего не было, что Кащей просто «перегорел», что так бывает, что это не слабость, а горе.       Дина, наблюдавшая эту сцену из-за плеча матери, видела всё. Видела, как рухнул ее брат. Как его подхватил и удержал этот страшный, молчаливый человек. Как он теперь, холодный и собранный, раздавал указания, восстанавливая порядок. И в ней боролись два чувства: страх перед Верлиокой, который только что продемонстрировал свою абсолютную власть над Кащеем, и странная, нелогичная благодарность за то, что он остановил брата, не дал ему совершить непоправимое.       Могильщики, кряхтя, подняли гроб на веревках, понесли к яме. Хайдар шагнул к Кащею, положил руку ему на плечо. Тот дернулся, но не сбросил. Так они и стояли — старый медведь и молодой, сломленный волк, глядя, как гроб с Романом медленно опускается в мерзлую, каменистую землю. А Верлиока стоял чуть поодаль, как часовой, охраняя этот странный, страшный, нелепый порядок, который только что с таким трудом восстановил.       Земля уже застучала по крышке гроба. Мерзлые комья били глухо, тяжело, с каким-то нечеловеческим, необратимым звуком. Могильщики работали быстро, споро — им тоже хотелось согреться, уйти с этого проклятого ветра.       Кащей стоял над ямой, глядя, как исчезает под землей этот дешевый, обтянутый тканью гроб. Исчезает его отец. Пьяница. Ничтожество. Тот, кого он презирал, стыдился, ненавидел. И тот, кто был единственным близким по духу человеком, который у него оставался. Вой, вырвавшийся из его груди, был нечеловеческим. Он не был похож ни на рыдания, ни на крик. Это был именно вой — низкий, надрывный, животный звук, который, казалось, шел не из горла, а из самой глубины его истерзанной души. Точно так же, как когда-то выл его отец, взывая к Амине.       — НЕ-Е-ЕТ! — заорал Кащей, рванувшись вперед, к могиле, к этому страшному стуку земли о крышку. — НЕ НАДО! НЕ ЗАРЫВАЙТЕ! ОСТАВЬТЕ! ОН ЖЕ… ОН ЖЕ ТАМ… ОДИН… ХОЛОДНО ЕМУ!       Он пытался прорваться, спрыгнуть вниз, остановить это безумие. Старшие схватили его за руки, но он вырывался с такой силой, что они едва удерживали. Его лицо исказилось, из глаз хлынули слезы — впервые на памяти всех, кто его знал. Кащей плакал. Кащей выл. Кащей хотел лечь в эту могилу вместе с отцом.       — ПУСТИ-ИТЕ! — хрипел он, задыхаясь. — Я С НИМ! Я ТОЖЕ… Я ТАМ…       И тогда Дина не выдержала.       Она вырвалась из рук матери, оттолкнула остолбеневшую Галину и бросилась к брату. Она вцепилась в него — не со стороны, а спереди, обхватила его руками, прижалась всем телом, пытаясь удержать, остановить, вернуть к жизни.       — Костя! — закричала она, и ее тонкий, высокий голос прорезал этот вой, этот ветер, этот ужас. — Костя, не надо! Не надо, слышишь?! Я здесь! Я с тобой! Не уходи!       Она чувствовала, как он дрожит, как его тело сотрясают судороги, как он пытается вырваться даже от нее. Но она держала. Вцепилась в его пальто, в его руки, в него самого, как утопающий за соломинку, только наоборот — она была соломинкой для него.       — Ты не один! — кричала она ему в грудь, захлебываясь слезами. — Ты не один, Костя! Я тут! Мы тут! Не надо в могилу! Не надо!              И что-то в нем дрогнуло. Его безумные, выпученные глаза встретились с ее зелеными, полными слез и отчаяния глазами. Он увидел в них не страх перед собой, не осуждение, а что-то другое. Что-то, чего он никогда не видел ни в ком. Может быть, любовь. Самую настоящую, сестринскую, отчаянную любовь, которая готова была удержать его над пропастью любой ценой.       Он замер на мгновение. Потом его ноги подкосились, и он рухнул на колени прямо в снег, увлекая ее за собой. Дина упала рядом, не разжимая рук. Они стояли на коленях у свежей могилы, обнявшись, и он рыдал уже не по-звериному, а по-человечески — навзрыд, уткнувшись лицом ей в плечо, содрогаясь всем телом. А она гладила его по голове, по этим коротким кудрям, по спине, и шептала сквозь слезы:       — Тише, тише, Костечка… Я здесь. Я с тобой. Не уходи. Не надо. Мы справимся. Вместе.       Галина, закрыв лицо руками, беззвучно рыдала у памятника. Хайдар стоял, сжав кулаки, и в его глазах, сухих и горячих, читалась такая мука, какую не передать словами. Он видел, как его пасынок, бандит и авторитет, развалился на куски. И видел, как его дочь, его тихая, забитая девочка, собирает эти куски, держит их, не дает рассыпаться окончательно.       А Верлиока… Верлиока смотрел на эту сцену, и в его непроницаемом лице что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Он видел силу. Не ту, что меряется кулаками и стволами. Другую. Настоящую.       Он шагнул к ним. Медленно, осторожно, как к раненым зверям. Опустился на корточки рядом с Кащеем. Положил тяжелую ладонь ему на спину.       — Костя, — сказал он тихо, но твердо. — Поднимайся. Надо заканчивать. Твоя сестра права. Ты не один. Я здесь. Мы все здесь. Вставай.       Кащей поднял залитое слезами, чужое, неузнаваемое лицо. Посмотрел на Верлиоку, на сестру, на отчима, застывшего в отдалении. И медленно, с трудом, опираясь на них, начал подниматься.       Могильщики, воспользовавшись моментом, быстро закончили свое дело. Холмик земли вырос над Романом. Крест, который уже держал наготове один из мужиков, водрузили на место. Кащей стоял, глядя на этот холмик, но уже не рвался вперед. Он стоял, прижимая к себе сестру, и его рука, тяжелая, дрожащая, лежала на ее плече, как на единственной опоре.       Дина чувствовала эту тяжесть. И странное дело — она не боялась. Она чувствовала, что нужна. Что ее тихая сила, о которой она сама не подозревала, сейчас держит не только ее, но и этого огромного, сломленного человека, ее брата. И в этом было что-то страшное и одновременно освобождающее. Она больше не была просто жертвой. Она стала опорой. Пусть для того, кого боялась больше всего на свете. Верлиока поднялся, отступил на шаг, давая им пространство. Но его взгляд, скользнув по Дине, задержался на ней дольше обычного. И в этом взгляде, впервые за все время, не было холодной оценки. Было что-то похожее на… удивление. И уважение.       Юра уже открыл рот, чтобы сказать что-то — может быть, снова взять управление в свои руки. Но Хайдар оказался быстрее.       Сафин шагнул вперед, как медведь, выходящий из берлоги — тяжело, но стремительно. В два шага преодолел расстояние, отделявшее его от дочери, и, не говоря ни слова, подхватил ее под мышки, отрывая от брата, от этой проклятой могилы.       — Хватит, едем домой, — голос его был глухим, но твердым, не терпящим возражений.       Хайдар обнял ее крепко, как в детстве, когда она падала и разбивала коленки. Только сейчас рана была не на коленке, а где-то глубоко внутри, и он не знал, как ее залечить. Но он знал одно: его дочь. Его кровь. Его девочка. И никто — ни Кащей, ни Верлиока, ни весь этот проклятый мир — не посмеет забрать ее у него. Пошли они к черту.       Он повернул ее лицом к себе, заглянул в глаза. Они были красные, опухшие, но в них уже не было того отчаянного, нечеловеческого напряжения, с которым она только что удерживала брата над пропастью. Была пустота. Истощение. И глубокая, смертельная усталость.       — Молодец, — сказал он тихо, только для нее. — Ты молодец, дочка. А теперь пойдем. Мать ждет.       Он не оглядывался на Кащея, не смотрел на Верлиоку. Он взял Дину за руку и повел прочь от могилы, к Галине, застывшей у памятника с лицом, мокрым от слез. За его спиной остались двое мужчин — один на коленях в снегу, другой, стоящий над ним, как черная тень. Хайдар не хотел знать, что будет дальше. Это была не его война. Его война сейчас была только одна — увести дочь, спасти то, что еще можно спасти.       Кащей проводил их мутным, непонимающим взглядом. Он все еще стоял на коленях, но уже не выл, не рвался в могилу. Он просто смотрел, как уходит сестра, уводимая отцом, и в его груди, поверх горя и ярости, поднималось что-то новое — чувство потери. Не отца. Ее. Ее тепла, ее рук, обнимавших его, ее голоса, шептавшего «Костечка». Она уходила, и он оставался один. С Верлиокой. С могилой. С собой.       Верлиока проводил взглядом удаляющуюся фигуру мужчины с дочерью. В его лице ничего не дрогнуло, но рука, опущенная вдоль тела, на секунду сжалась в кулак и тут же разжалась. Он перевел взгляд на Кащея, все еще отходящего от шока.       — Айда, — сказал он коротко, но без прежней жесткости.