***

*** Звёздное небо. И ты стоишь под ним. Массивы искрящихся белых облаков проплывают над тобой. Небосклон светлее к горизонту, но только в твоём сознании он тёмен. Темнее чем всё, что ты видел ранее. Сплошная прожорливая тьма, и лишь точки звёзд блестят в ней, подобно отсветам слюды. Облака мерно и неумолимо движутся вперёд, не замечая ни лоснящейся глубины ночи, ни белых искр в ней. Они безразлично и бесповоротно маршируют напрямик. Ты смотришь вверх, а глаза слезятся от холода и напряжения. Ты всматриваешься в эту тьму болезненно упорно. Ты ждёшь. Не знаешь чего, но ждёшь, сжимая немеющие пальцы в кулак. Ничто, кроме испепеляющей тьмы небес, не имеет сейчас значения. Ты — дрожь напряжения. Ты — остановившееся сердце. Ты — парализованная мышца. Ты ждёшь знака. Любого знака, он необходим. Хоть что-то. Что-то, что даст тебе знак — ты не одинок в этом ветряном свинцовом беспорядочном мире. Любое знамение, капля, вспышка света. Без неё ты мёртв, но она, как только она сожмется в твоих ладонях, когда она прожжёт их до костей, тогда и только тогда ты оживёшь. Тогда ты сможешь плакать и кричать, тогда всё, что ты так долго копил в груди, вырвется наружу грязным гнойным потоком, и ты почувствуешь, о ты почувствуешь его. Ты будешь целовать обожжённую плоть и смеяться, смеяться, смеяться, размазывая по щекам горячую кровь. Ты начнёшь жить, ты будешь счастливо встречать боль. Ты — прорвавшийся волдырь. Ты — бурлящий кипяток. Ты — живая кровь. А пока жди её. Жди этого момента. Жди своей вспышки, жди её: она придёт. Сигаретные ожоги на твоём теле лишь имитация. Они никогда не будут правдой. Они бесполезны. Только один знак, это всё, что тебе нужно. Всего один белый кометный хвост, всего лишь знание того, что ты не один, не один, не один и никогда не будешь один, только это вернёт тебя, твою мечущуюся душу обратно в мёртвое тело. Умоляю, верни меня! Я — выброшенный окурок. Я — одинокая голая липа в заснеженном поле. Я — выброшенная на палубу рыба. *** Ты смиренно ждёшь. Исправно выполняешь свои дела и обязанности в этом мире, слишком реальном, чтобы существовать, но всё равно единственно возможном мире. Полой деревянной куклой ты ходишь магазинам, бессмысленно скалишься в улыбке другим пустым куклами и ждёшь. Обходишь острые серые углы зданий и ступаешь по такому же серому асфальту. Серое сливается с серым, и всё, что тебя окружает, сворачивает вовнутрь и в одну безразличную неподвижную массу. И только люди копошатся в ней беспокойно тёмными точками. Одинаковые пластмассовые лица проносятся мимо тебя, но это неважно. Всё неважно, желчно, ничтожно и сплошно. До сих пор ты прекрасно отыгрывал свою роль, но со временем железные шарниры ржавеют. Но, благо, остальное не из железа, и ты всё ещё можешь повернуть голову в нужный момент, ты можешь встать, пусть и не с первого раза, но всё нормально. Ты ржавеешь, но продолжай ходить. Скоро, очень скоро ты не будешь нуждаться в этом костыле. Тяжесть наливается в местах сгиба и растёт с каждым днём, но ты не имеешь права остановиться. Ты разгинаешь застывшие ноги руками и продолжаешь идти, ощущая, как тонны грязи тянут тебя вниз. Ты — вмерзшая в землю металлическая деталь. Ты — тугое поверхностное дыхание. Ты — стенозная трахея. Но ты жив до тех пор, пока ждёшь момента откровения. А он всё затягивается и затягивается, не давая даже капли надежды на его свершение. Всё, что у тебя есть, это твоя вера, и лишь она наполняет тебя силами ждать дальше. Если истина существует, если для тебя возможна жизнь, если мир стоит не только на пепле беспричинных войн и смертей, если в нём есть хоть что-то, ради чего жизнь стоит труда быть прожитой, то ты дождешься этого. Но прошло много, жестоко много времени, а ты до сих пор пуст, как намеренно выжженный лес. Временная линия твоего существования не знакома с беспокойным сердцем её обладателя. Она течёт вперёд, неподвластная объяснениям и просьбам. Она неумолима и несогласована с отчаянной надеждой. И вот твоё время проходит мимо тебя без отсрочек и остановок, а откровения всё ещё нет. Ты ждёшь и не знаешь, что делать с этим ужасным ненужным временем. Оно идёт так нагло, будто оно и есть сама жизнь, но это просто невозможно. Нельзя даже представить жизнь в этой нелепой шарнирной кукле, которой ты являешься. Это не жизнь, но что же тогда делать? Ты — нервный озноб. Ты — мечащийся во всех направлениях ветер. Ты — загнанный в пелю свободы разум. Ты ведь ждёшь. Ты ждёшь так смиренно и трепетно, как не ждал Хатико, почему же вокруг повисла густая липкая тишина? Ты не жив и не мёртв, но ты уже прождал так долго. Что же тебе делать? В твоё сердце прокрадывается глухое отчаяние. Ты долго ждал, но никто так и не пришёл. Как же жестоко. Совершенно бесчеловечно. Столько лет впустую. И одно живое существо — тоже впустую. Всё зря. Столько всполохов надежды, столько бессилия и ожидания не были никем замечены. Неожиданно горько, но это так. И такое возможно. Увы. Ты — огарок свечи в последние секунды до его смерти. Ты — обречённый расстроенный музыкальный инструмент. Ты — омертвелая ампутированная конечность. В бесслёзной мольбе поднимаешь глаза к небу и встречаешься с ледяным равнодушием звёзд. Ты покинут, забыт, заброшен с бессердечностью, на которую способны лишь необъяснимые силы природы, силы жизни и смерти, пораждающие таких же обречённых марионеток в этот бессмысленный хаотичный мир. Я один, один во всей необъятной Вселенной и в оковах одиночества, которые никто, оказывается, и не собирался снимать с моих немощных бескровных рук. Я — брошенный на дороге щенок. Я — никому не нужное создание Виктора. Я — человек. *** Ты всё ещё по привычке бессмысленно пялишься в небо и ничего там не находишь. В какой-то момент оно переменилось и совсем потухло. Блёклые мёртвые звёзды подобны белёсым глазам покойника. Твоим глазам. Всё, что было в тебе, стирается до фактов и дат, не имеющих в себе ничего живого. Ты проматываешь воспоминания, как чёрно-белую плёнку, и спокойно выбрасываешь целые куски прошлого, когда их становится слишком много для тебя. А иногда смахиваешь, даже не глядя. Нет ни одного момента, которым бы ты дорожил. Ты пустышка, наполненная множеством множеств пустот. Впрочем, не так уж и много изменений. Странно, да? Ты, похоже, ожидал, что весь мир разом погаснет, когда ты перестанешь ждать? Но это не так. Он и не загорался. Ты — перегоревшая лампочка. Ты — грязный кусок льда. Ты — прошлогодний жухлый лист. Но вот всё остальное неизменно. Мир остался, как есть, и он привычен и до тошноты обыден. Каждый день ты проходишь мимо знакомых с детства улиц и дышишь дымом дешёвых сигарет. И ничего не меняется. Не рушится и не кричит. Наверное, ты бы хотел, чтобы все полыхало и стонало от боли, но нет. Мир молчит. Молчишь и ты. Молчишь и стряхиваешь с потершихся джинс пепел. Стряхиваешь себя. Стряхиваешь надежду с больного воображения. А остальное само обращается в пепел и разносится холодным октябрьским ветром. Твой шаг лёгок, почти невесом и совсем безвреден. Ты больше не являешься объектом насмешек и похвалы, разочарований и ожиданий, зависти и уважения. Теперь ты никто и достать тебя невозможно. Иногда тебе кажется, что ты не потух, а просто вернулся к изначальному. Каждый человек пуст с рождения и наполняется по мере взросления. Но ты накопил в себе столько шелухи, что рано или поздно она должна была разлететься с порывами этого нескончаемого северного ветра. И вот, ты снова пуст. Только неясная обида тихонько тлеет на дне замусоленной души. Ты немного, самую малость обижен на себя и мир, на обманутые надежды и потраченные впустую дни. Но это нормально. Это почти незаметно. Да и в итоге оказалось, что всё твоё время идёт в никуда, не так ли? Так что разницы нет. Ты — ободранная стена, с кусками обоев и крошащейся штукатурки. Ты — одинокий вороний крик. Ты — покосившийся деревянный забор в облупившейся краске. Только у всего есть свой срок годности, так почему твой не наступает? Рокантеновская тошнота разве не говорит о том, что ты испорчен? Говорит, и ты сам это чувствуешь. Прогнивший, поврежденный, брошенный, стухший — такой ты. А дни всё идут и идут, и, кажется, нет им конца и края. И не будет. Очень странно жить в такой вот завязшей густоте серых сумерек. Странно, но вполне возможно. Только иногда хочется закончить их. Прервать ход времени, заморозить его, ослепить полуденным солнцем. Но ты не двигаешься и ничего не делаешь. Это слишком тяжело. Ты просто существуешь, прожигая жизнь, как отцовскую сигарету без кнопок и привкусов, и сплевываешь её себе под ноги. Ты — заплутавший слепой без трости и поводыря. Ты — марионетка с порванными нитками. Ты — тень тени. Каждый вечер, как по расписанию, понимаешь голову вверх, к небу и думаешь только о том, сколько же ещё раз эта бесполезная традиция повторится. Один день — один взгляд. Сколько ещё таких дней осталось? Может месяцев? Лет? Сколько бы ты ни считал, это всё равно кажется бесконечно долгим. И ни одного движения. Ни в небе, ни в тебе. Ни одного проблеска. Ничего там нет. Нет и не будет никогда, как не было и раньше, пока ты упрямо ждал. И так будет продолжаться целую вечность и сверх неё, хотя ты уже распробовал все оттенки пустоты. Я не хочу, чтобы это продолжалось. Пожалуйста, я не хочу! Я — песчинка в зацикленном дне. Я — одиночный выкрик в горах, не повторённый даже эхом. Я — бессмертная падёнка. Ты разворачиваешься и уходишь в дом. В здание, которое тебя приучили называть домом. Слышен глухой стук закрывшейся двери. Окна гаснут одно за другим. Во дворе стрекочут сверчки и больше ни одного звука. А с неба падают миллионы звёзд, разгораясь сильнее к горизонту. Восток вспыхивает алым, а запад сапфирово-синим. Колдовской фиолетовый омывает север, а звезды летят и летят, зазывая своих подруг и стремительно разрезая чернила ночного небосклона. Кристально-белые, они оставляют за собой длинные хрустальные искрящиеся хвосты, которые всего миг светятся в глубокой синеве ночи. Ты — недождавшийся родителей детдомовский ребёнок. Ты — поднимающий белый флаг солдат. Ты — прах феникса.