Часть 1

      Можно ли назвать привычкой то, что неразборчивый шёпот за спиной так долго терзает душу, что без него, кажется, уже не видно обычной жизни?       Разумеется, если само понятие «обычной» здесь уместно.       Эйр понятия не имеет, что такое обычная жизнь.       Семья? Друзья? Знакомые?       А не одиночество? Не постоянная тишина в пустом, богом забытом особняке? Не отвратительное и одновременно с тем родное чувство скребящих когтей в душе от лап внутренних демонов? Разве обычная жизнь не состоит из пустых, незапоминающихся мгновений?       Нет?..       Возможно, Эйр просто не умеет жить. Постоянно повторяет это себе, постоянно сам с собой соглашается. Конечно сам. Он же не настолько сошёл с ума, чтобы спрашивать тех, кто сидит внутри?       Иногда безумно хочется, чтобы включили свет.       В детстве любимая старшая сестра всегда включала ему ночью свет, когда он боялся засыпать. Всегда говорила, что маленькие монстры, прячущиеся под кроватью, сами его боятся. Что лучше бы с ними подружиться, потому что они никого никогда не трогают.       А сейчас никто не включает свет. Кожа на пальцах почти стёрта о неизвестно сколько лет не работающий выключатель. И сейчас никто не говорит ему, что маленькие демоны, стоит только дать им свободу, вгрызутся в самое основание души, в последний светлый уголок детства, до некоторого времени ничем незапятнанный. Вгрызутся до боли и крови и станут огромными монстрами, которые маленького наивного мальчика не послушают. Не подружатся. Уничтожат. Рано или поздно, стоит лишь ему от них отвернуться, стоит лишь встать к ним спиной хотя бы на мгновение.       Эйр перестал считать прошедшие с момента гибели родителей и потери сестры года. Яркие краски детства каждый раз сгорают в том злобном жадном пламени, строгий и заботливый голос сестры всегда делается надломленным, тихим-тихим. Всегда-всегда-всегда всё возвращается к тому дню и заканчивается воплями сгорающих заживо родителей, которых не успели спасти. А затем… Ничего.       Простое ничего. Даже не пустота. Не чувство одиночества. Просто ничего.       Ему лишь хочется, чтобы выключатель снова стал работать.       Только вот всё чаще возникает вопрос: был ли этот свет когда-либо в его жизни? Может, он просто придумал его? Может, маленькому мальчику просто было слишком страшно слышать за спиной рычание монстров?       Может, нет от них никакого спасения?       Спасения нет. Нет и света. И легче от смирения, к сожалению, не становится.       Становится только неприятно холодно, когда в его жизни появляется Моро. Сваливается, словно снег на голову. И спрашивает, что Эйр забыл в его доме. В этом полуразрушенном и всеми забытом особняке на окраине леса.       От него веет холодом, веет такой отталкивающей, безумно манящей к себе тьмой, такой очень-очень знакомой, словно она сопровождала Эйра всю его сознательную жизнь. Он не может не чувствовать её, не может не видеть, как бы того ни хотелось, — стеклянные, мёртвые тёмно-синие глаза словно кричат о том, что их хозяин будто бы полностью соткан из тысячи постоянно шепчущих тварей.       Моро кажется ему абсолютно невозможным человеком.       Не может потому что человек стоять к такой удушливо густой тьме спиной. Не может. Ведь Эйр так и не смог. Не получилось. Везде одна тьма, тьма, тьма, не существует ни одного светлого лучика, к которому хотелось бы повернуться лицом. Не существует для него солнца.       Эйр наблюдает за новым хозяином дома из-под капюшона изношенной синей толстовки, не снимая его и свято веря, что так он делается неприметнее. Не чувствует никакого желания видеть рядом с собой этого — такого — человека, но невольно, не замечая этого, постоянно наблюдает. Наблюдает и чувствует, насколько, на первый взгляд похожий на него, Эйра, Моро на самом деле отличается.       За спиной его шепчут, а он всё слушает-слушает, словно не может игнорировать. Словно привык настолько, что не понимает, как можно делать иначе. А для Моро, кажется, даже не существует плотного сгустка за его спиной. Никто не шепчет, не рычит, не истязается оглушающими рыданиями. За его спиной словно тихое море, вот только посмотришь за неё — разочаруешься в своей сказочной фантазии.       Эйр разучился слушать кого-либо. Слушает только шёпот над самым ухом, чувствует только холод чужого дыхания у шеи, видит только темноту и горящие жаждой убийства глаза. И отвернуться не может: умрёт.       Хотя ради чего сейчас стоит жить?       А Моро разговаривает. Не с кем-то, не с чем-то, а с ним, Эйром, давно переставшим существовать в светлом мире. Разговаривает, спрашивает, смотрит всегда-всегда прямо в глаза — кажется, это его привычка; очень хорошая: Эйр так не умеет, — и никогда не поворачивается спиной.       А Эйр слушает. Не может, не умеет, не хочет — и всё равно слушает. Отвечает. Смотрит в на удивление живые для стеклянно-мёртвых глаза, потому что не смотреть невозможно. Потому что они словно видят насквозь, полностью, всю эту маленькую ничтожную душу и всё, что скрывается глубоко внутри неё.       — Эйр, — называет всё ещё незнакомцу своё имя он далеко не сразу, очень поздно. Не помнит, чтобы его именем за эти пару недель интересовались хотя бы раз, но словно чувствует, что улыбка Моро теперь стала чуть более искренней, чем обычно: загадочно холодной и не сочетающейся со взглядом синих глаз.       Вспоминает позже: холода, которым так веяло от Моро раньше, больше не чувствует.       Эйру больше не холодно.       Но тепло кажется таким далёким, недостижимым, что невольно иногда он продолжает обнимать себя руками. Когда Моро не видит.       Почему-то в какой-то момент его слова и мнение стали как-то по-странному важны.       Что в последний раз для Эйра вообще было важно? Выбраться из горящего здания? Узнать, что стало с родителями? Найти сестру и спросить, почему она его бросила и так и не нашла, хотя он искал её так отчаянно? А когда это было важно?       Возможно, теперь он уже и не скажет. Эти события так резко стали казаться очень далёкими и замутнёнными. Чёткость картинки куда-то пропала, резкость звуков больше не будоражит тварей внутри. И с каждым днём крики всё тише, и тише, и тише, как и треск сгорающих досок.       Эйр не знает, что делать, когда станет совсем тихо.       — Можно… Я сегодня буду спать со светом?       В какой-то степени по-детски удивлённое выражение лица Моро на мгновение кажется Эйру немного милым. Удивляется он — Эйр знает, чувствует — не внезапному вопросу, просьбе. Скорее, тому, что его впервые за всё время со дня их встречи о чём-то попросили. По выражению удивлённых глаз Эйр понимает: это последнее, чего ожидал от него Моро. Но, вопреки всему, даже не думает отказать.       Эйр не знает, как работает тёмная магия. Неинтересно. Только вот ей ему объясняют любые не поддающиеся пониманию чудеса в этом доме. И вот сейчас. Даже сейчас, когда свет в комнате начинает гореть снова.       Нажать на выключатель, чтобы проверить, появится ли долгожданный тёплый свет, если исчезнет, Эйру не хочется. Страшно снова остаться в темноте. И страх этот, видно, слишком явно отражается в потускневших голубых глазах, потому что Моро на удивление чётко подмечает чужие эмоции. Эйр даже не уверен, что от него получится что-то скрыть: всё знает, всё видит, читает как открытую книгу.       Только лишь спокойно от этого. Не одиноко. Не холодно. Будто бы за прошедшие десятки лет темноты и одиночества Эйр наконец-то нашёл своё место. Будто бы именно рядом с этим невозможным человеком ему и нужно быть.       Моро элегантно вырисовывает в воздухе незамысловатый узор, что после превращается в небольшой летающий огонёк. Свет горит, света больше не нужно. Так кажется Эйру. И так не кажется Моро.       Упрямо не хочется признавать, что он прав снова. Что тёмный маг всегда-всегда знает, что нужно Эйру, гораздо лучше него самого. Словно… Словно действительно понимает лучше кого бы то ни было.       В тот момент странной теплоты Эйр впервые позволил себе то, чего так боялся все эти годы. То, о чём даже не смел думать, не хотел пробовать, страшился того, что исчезнет раз и навсегда.       В тот момент, когда на него всегда заинтересованно и хитро смотрят чужие — родные и уже давно знакомые — глаза, Эйр слышит голоса и рычание только у себя за спиной. Где-то там, казалось бы, очень далеко. А перед глазами… Перед глазами только свет голубого огонька, отражающийся в уже не мёртвых омутах.       Эйр впервые за столько лет позволил себе снять с головы капюшон, щурясь из-за того, что света стало больше. Осторожно смотрит в глаза тёмного мага и не видит там ни капли насмешки.       Он посмел повернуться к демонам спиной. Посмел наконец-то взглянуть на мир, не состоящий из тёмных стен.       Сейчас Эйру тепло. Эйру очень тепло. И больше не больно. Больше не плохо.       Он знает, уверен, это подтверждают тёмные глаза напротив: свет больше никогда не погаснет.