Рассвет.

Лови его, лови, пока он не сбежал, не расстворился в болотном тумане рассвета. Поймай у самой кромки затхлой смерти, всеми клыками вцепись в чужую мягкую шкуру, потяни на себя, разорви, захлебываясь чужой жизнью на языке и пасти, залей себя и бородатый мох кровью. Перебирай шестью лапами быстрее, давай, пригни к запахам узкую костяную морду, прижав косматые торчащие уши, светя иссиня-черным из провалов будто бы пустых глазниц. Впейся отупевшими от бега по камню, дереву и земле когтями во влажную почву, хранящую чужое раненное присутствие. И догони. Перепрыгивай толстые торчащие корни, камни. Порви. Сожри. Не оставь и кусочка от сладко пахнущего кровью жреца. За человеком в светлых жреческих одеяниях следует огромная мохнатая тень. Жрец бросается в водоемы, измазывает одежды, кожу и белые волосы землей и илом. Он прижимает крепко железной хваткой облитые собственной кровью бледные пальцы к разорванной дерме предплечья. Сжимает порванные мышцы друг к другу, шепча одними посиневшими губами заклинание, сбивается. Шепчет вязь древних и потерявших перевод слов вновь, пока голубые глаза бегают туда-сюда по молочно-облачным кускам тумана. Он ему надолго не поможет, как и то, что он весь мокрый тут продрагивает от холода утра. Солнце еще далеко. Час, может чуть больше часа. За это время нужно продержаться, выжить, скрепить мышцы нитью мощного лечебного заклинания, но он сбивается. Мысли лишены порядка, хаотичны, тревожны. В животе жмет клубок беспокойства. Паника захватывает тело и юноша старается дышать медленно, глубоко, в определенном ритме, не сбитым ужасом. Ему нужно это спокойствие, нужна чистота разума. Жрец приходит к старому древу посреди ржавых медвежих капканов, схлопнутых на мощных лапах. Смотрит глазами уже не замутненными, прыгает в яму заброшенного логова, пахнущего сырой землей и глиной, прячется между древних и крепких корней. Они выдержат удар. Выдержат до первых лучей света. Жрец же заворачивается в свои тряпки, обвивающие тонкое, гибкое тело, вновь, но уже трезво, собирает вязь заклинания, что получается уже шепотом еле поднятым от усталости языком. Прикрывает глаза, сжимает пальцами края раны, от пальцев начинает исходить неприятный свет, жжение. Но разорванные ткани сходятся. И это не укус. Молодой жрец сам предложил себя на алтарь, порезав руку. Какой в смертях прок, если их солнечное божество не отзывается даже ему, своему ребенку? Кто же знал... С ним заключил сделку явившийся словно из клуба теней, сплетенный чьей-то умелой рукой и больным разумом монстр. Огромный, косматый, с голым черепом морды и острыми зубами. В пасти он ворочал огромным черным языком, прошедшимся по черепу у дыры носа, махнул крепким хвостом, кладя самую переднюю правую лапу на каменный алтарь, с грустью насмехаясь над ними и печалясь принесенной зазря молодой жизни. Чудовище смотрело ему в душу холодным огнем иссиня-черных глаз из-под надбровной кости. Обозвало его дурнем с горячей кровью, обладателем дикого и мятежного сердца, прижав нос к земле в уважительном склоне. И потребовало за помощь их рабьему племени в войне его. Простого жреца, что ножом себе в протест разорвал руку, предложив себя отвернувшему от них лицо богу. Он дает ему немного. Пока не взойдет солнце. И свет его - верный спаситель жизни маленького жреца. Сделка за его кровь и жизнь. И он согласился, понимая, что далеко убежать от такой твари не получится, даже за отведенное ему время, пока существо разрывает вражеские войска. И он бежал. Бежал так далеко, как знал, бежал по самым оживленным тропам, среди людей, чтобы сбить косматый кошмар, пахнущий хлебом и кислостью вина, со своего пути. Падал в водоемы, мазался грязью, сбивал свой запах, как мог. И это хоть немного помогло, но вот длинная рана на руке не давала хороших шансов, кроме как цеплять за что-то окровавленные повязки. Он хитрил и плутал, как мог. И в итоге сидит, запертый в брошенной влажной берлоге, обвитой корнями огромного старого древа, зажививший порез. И готовый. Чувствует восходящее из-за горизонта солнце, его тепло и силу, но понимает, что лишь обманывает себя надеждами. Но солнце прогонит существо, заключившее странную сделку, словно бы не торопящее события. Гоняющее его. Солнце даст ему спасение. Из завесы тумана слышен шелест замерших во времени безветрья ветвей деревьев леса. Хруст кустов, движение растительности. И свет. Потусторонний, ледяной взор существа двумя газовыми синими фонарями из провалов черепа. Каплями влага оседает на спутанном меху, скатывается по голым костям, как дорожки слез. Грязь цепляется за мощные лапы и когти, налипает неприятными комками в шерсти. Существо не пригибает голову к земле, а смотрит, подняв ее. Смотрит прямо на него, задержавшего дыхание и переставшего жить в этот момент, спрятанного за сплетение толстых волокнистых корней. Оно идет, не чувствуя времени, словно заморозив его, разрезая затхлый воздух гибким телом и поступью шести лап по влажному мху на камнях и покрытому холодными водными каплями разнотравью. И минута шага чудовища растягивается для жреца в болезненную вечность. Чудовище подходит ближе. Чувствуется запах реки, запах примятых трав, сосновых иголок в его шерсти. И тот самый кислый душок виноградного вина, которое ему дали впервые после полученного год назад совершеннолетия. Глубокое и равномерное дыхание слышимо для ушей юного служителя соверешнно другого бога, вместе с удушливым железом чужой крови, полностью не смытой ледяной водой. Монстр с гулким ударом ложится боком на землю, морщясь от резкого падения, и кладет огромную, лишенную мяса и шерсти голову на скрещенные передние лапы, закинув вторую пару друг на друга. Смотрит. Тихо, без лишнего шума, лишь только дыхание и еле уловимый звук шебуршания хвоста. - Жрец. Оно говорит. Голос на удивление юный, совсем как у его сверстников, спокойно проводящих свои будни и жизнь. Он вскидывает с обхваченных руками колен голову, поднимается на руках и встает на колени, смотря дико и обреченно монстру в усталые глаза. Существо зевает, раскрывая полную зубов пасть и поднимая огромный черный язык с кусков плоти, нарастающих лучше уже ближе к гландам. Словно приглашает его самого лечь ему в рот, самого выползти из казавшегося таким надежным убежища, самому протолкнуться в его глотку. - Ветви высоких и мощных деревьев закрывают видимый обзор и служат щетиной горизонта для взора сверху. Рассвет в лесах мы видим позже рассвета на полях. Вставай, жрец, - оно усмехается, юноше даже кажется, будто смешливо прижмуривается и в удовлетворении улыбается, - солнце уже встало. Божество, лишенное человеческого обличия, боком, щекой укладывается на лапы. Горение в глазницах утихает, большое и длинное тело расслабляется. Раскидывает лапы посреди поляны, готовое греться. Кажется, даже теплеет, стена тумана бледнеет и истончается, готовая исчезнуть до следующих холодов, уступая место золотому солнечному свету. Зверь не назвался ему. Он не назвался зверю. Но, выползая из сырой и холодной клетки на подгибающихся ногах, жрец может лишь глупо улыбаться и рыдать.