В час грозы

От восточных до западных морей простираются обширные земли, а между ними, разделяя стороны света, лежит гряда под названием Сорм, громаднее которой нет. Её закованные в лёд пики — невидимы за облаками — достигают неба, и на высоте головокружительной, в доме ветров и бурь, две тверди встречаются. Пока не нашёлся смельчак, забравшийся столь далеко, чтобы поведать о вершине мира, ведь даже бесстрашные орлы не поднимаются туда, и ни одно другое создание. Это под силу лишь кому-нибудь из великих зверей, прозванных Изначальными. Однако их время на исходе. Узникам прошлого — Зверям, суждено уйти на покой, когда юная природа перестанет нуждаться в заступничестве. И этот миг близится неотвратимо: столькие уже обросли холмами и рощами, залегли под пластами морской соли, окаменели! Пройдёт сто лет, и не останется никого, кто бы помнил об истоках всего сущего…       В дни, когда подошло к концу владычество Изначальных — недавнем прошлом — судьба распорядилась так, что младших им существ охватил раздор, и те, не желая кровопролития, разбрелись кто куда: было племя людей, обосновавшееся на юге, и северяне; в лесах поселились создания, ходящие на четырёх, а порой и на двух ногах; под землёй нашли дом многорукие слепцы. Гиганты же избрали своим обиталищем Сорм, которая возвышалась посреди суши, подобно замку о мириаде башен. Они же и дали ей имя, означающее «Величавая».       Род исполинов, достаточно сильный и непреклонный для жизни среди голых скал, занял северные отроги на полпути к небу. Много такого, о чём сложат легенды через века, ждало его там — и радостного, и горестного… ***       Горы огласил громовой раскат. Смолянистый вар, озаряемый дугами молний, сгущался на северо-западе, угрожая вскоре накрыть собой весь обозримый мир. Низко нависал он над долинами, устланными тундрой, и повсюду, где в небе возникали чёрные клубы, день сменялся ночью. Казалось, вместе с живностью даже лесные кущи, реки, луга — каждая часть природного царства застыла, охваченная трепетом перед сим жутким видением, а гряда в свой черёд — нет. Колоссальная тень воздвиглась преградой на пути туч, не менее грозная, чем бедствие, наступавшее на неё. Поединок, который пополнит череду легендарных сражений, вот-вот должен грянуть: небесный огонь и ветер против нерушимости древней породы.       Шквал хлестнул Венда по лицу, укутанному в роскошную бороду, заплетённую косой. Неизменный глашатай грозы, вихрь — впереди него летит только гром, и нынче всё обстояло именно так: сначала загрохотал, сотрясая скалы, глас бури, а тот подоспел следом, обрушившись на одинокую фигуру, идущую вверх по склону.       Ветер завывал, оттягивал края рубахи, будто намеревался сбросить тело, прикрытое ей, вниз — на дно змеистого ущелья. Однако Венд происходил из народа гигантов. Он был рослым сродни вековой сосне и могучим как горная река: такого запросто не свалить и самой злой буре. Человек на его месте давно повернул бы назад. Слабосильной породе единственный выход — забиться в укромную пещеру и, вздрагивая от рокота, трястись, пока небо не прояснится.       Ударил ливень, непроницаемым каскадом, словно хляби океана низвергались из туч под трубный гул грома. Скоро одеяние на Венде вымокло и пристало к коже точно по форме дородного стана, за обманчивой мягкостью которого скрывалась броня, не уступавшая граниту. Отяжелел от воды и заплечный мешок; впрочем, не настолько, чтобы возникла мысль оставить его.       Шторм разразился на редкость страшный. В низине под его напором одинокие деревья с треском припадали чуть не до земли, а иные, не выстояв, гибли. Молнии то и дело сверкали над перевалами, напоминая мечи, занесённые для удара, и чудо, что ни одна до сих пор не поразила гиганта — настолько беспощадно секли, порой совсем близко от избранной им дороги.       Обозначилась во вспышке света заветная высота и тотчас пропала. Сей краткий миг возвратил Венду часть утраченных сил. Шаг его стал шире, и дыхание обрело глубину. Богатый урожай осколков, ранивших кожу, исполин переносил без единого стона; глох от свиста, но ничего из этого не стоило внимания, ибо там, в считанных саженях — цель, всего только нужно, что протянуть руку да покрепче схватиться.       Проверив, хорошо ли держится мешок, Венд уцепился за уступ, на котором хватило бы места взрослому мужчине, и ладонью накрыл его весь; начал взбираться по хребтине отрога — немого дозорного, что пригнул голову в раздумье, восседая на плече Сорм. Последний отрезок пути был и самым непокорным: откос — в частых щербинах от вершины до основания — ноголомной кручей вздымался к небу; потоки воды заливали Венду лицо, и он, пронизываемый холодом — поскольку грудь сдавливал лёд — вынужден был ползти, оскальзываясь и рискуя сорваться всякое мгновение.       Труден подъём, но вот середина, и уже различим выступающий край вершины. Венд остановился перевести дыхание, полагая момент удачным. Едва он нащупал опору, по небесной зыби прокатился трепет. На сей раз гром был исполнен такой силы, что Величавая содрогнулась всей своей громадой. Будто пришли в движение гигантские жернова. Башни её выпустили на склоны кавалькады валунов, и имели оные за собою великую разруху, нисходя к предгорьям, где обреталось каменное войско.       Дрожь прошла через каждую жилу, дав Венду сполна ощутить мощь, с которой потрясло гряду, как если бы сам великан уродился един со скалой. Он оцепенел, придавленный этой мощью, ни живой ни мёртвый после пережитого, но хватки не расцепил. Внезапно отрог, на чьём загривке повисал Венд, шевельнулся. Повёл замшелыми плечами. Как ни держался великан за впадины и трещины, свежие — те были обнажены в камне последним возгласом грома –, порода ворочалась, гарцевала под ним, лишая ноги твёрдого основания, и все остальные члены — столь необходимой твёрдости.       Венд не устоял — утратил опору; его потащило вниз с силой, какой невозможно противиться. Тщетно скрёб скользкие камни, ведь прежде недвижный отрог заколебался целиком и сразу, и не за что было схватиться. Дитя Сорм, свысока смотрящее на племя гигантов, смахнуло Венда, точно пылинку, с чем до него не сумел справиться ветер.       Вершина стремительно удалялась, а Венд, уже в полузабытьи, глядел широко распахнутыми глазами ввысь: очертания кого-то безмерно огромного, вставшего в полный рост, врезались в темноту небосвода, заслонив собой узоры молний. Здесь ли погибель гиганта? Верно: провались Венд в загробное царство сейчас или, быть может, чуть раньше, пока добирался к откосу — подумал бы сперва, что всё осталось по-старому: и хлад, и безбрежный сумрак…       Венда несло как щепку на волнах моря, переворачивая и швыряя. Никогда ещё он, богатырь, не обнаруживал за собой такой немощи — совершенно бессильный оборониться. Смерть мерещилась исполину, уж простирала над ним рукава траурной мантии, когда бурлящие воды побежали лениво, без былой ярости, а затем встали на месте, обернувшись твёрдым берегом.       Хрипло откашлявшись, Венд разомкнул веки. Снова взор застилала пелена дождя. В самом деле, буря ничуть не ослабла — рокотала и разила как прежде. Где-то в отдалении бил барабан.       Тут Венд понял, что барабаном стучит его собственное сердце. «Жив» — мелькнула единственная мысль, и оставалось ей только подивиться. Падение могло умертвить кого угодно, но, видно, дух великана был прикован к плоти слишком прочно — нерушимыми путами.       Под рубахой, от живота, разливалось тепло; Венд осторожно приподнялся на локте и по тому, какие муки доставило это действие, решил, что раны его тяжелы.       Великан лежал, ушедши телом в груду камней и земли; на поверхности лишь полузасыпанная голова да правая рука, которой Венд, превозмогая боль, принялся разгребать обломки. Ливень омывал его покрытые пылью волосы и лицо в тёмных кровоподтёках.       Освобождение далось Венду не в пример тяжелее прошлых испытаний и всё же он справился, но только чтобы выпустить наружу новую напасть: из глубокой раны на животе великана без остановки текла кровь, пропитывая одежду. Среди людей принято говорить — «Льёт ручьём!», и то был настоящий ручей, способный напоить стадо овец, если бы овцы вместо воды предпочитали кровь для утоления жажды.       Зажав рану рукой в надежде запереть буйную руду хоть ненадолго, слабея, Венд поднялся на ноги и обратил взор к отрогу. Сормово потомство — глаза не обманывали — стало ниже и, пряча лицо, склонилось к поджатым коленям, так, будто над ним довлело осознание собственной исконной наготы. Однако подлинная причина была в другом. Венд узрел истину, и ему потребовалось собрать всё мужество, до последней капли, чтоб устоять, со страхом и благоговением наблюдая зрелище, свидетелем коему он стал.       Между вершин плыло чело, увенчанное короной из молний; тучами клубились власы и борода; под грозно сдвинутыми бровями горели светочи — каждый размером с Седомор, путеводную звезду Востока. Бестелесный, муж-громовержец, стеснённый небесным сводом, воплотился во мгле, дожде и ветре: набросил на плечи вихрь Востока, покрыл стан дуновением с Запада, подпоясался Южным, а Северный, подобно вожжам, сжимал в кулаке.       С уст божества сорвался воинственный клич, повергший Венда на колени. Сорм затряслась прямо как в те роковые минуты, когда великан задумал перевести дух, но ошеломление скоро прошло, и он заковылял, согнувшись от боли и ужаса, в обход отрога, ведь забираться наверх больше не было нужды.       Впервые Венд то шагал, то полз, положившись на одно лишь чутьё, и не жалел крови, оставленной на тропе. Тропе призрачной, неразведанной. Наконец он достиг утёса: ноги принесли его на самый край, а дальше, за сточенной кромкой, разевала пасть бездна, куда устремляли свои воды сотворённые дождём реки.       Ни спереди, ни с боков боле не было укрытий. Венд стоял лицом к лицу с зачинателем бурь — затем и выбрался в такие дали…        — Вой-громовик! — прокричал Венд. Человеку его речь показалась бы грохотом лавины, но не собрату-гиганту, который мог распознать, очутись он рядом, сколь голос сдавлен и переполнен волнением, — слышишь мой зов? Я здесь!       Правда ли слух того, кому нарекли имя Громовик, тронул призыв великана, да только суровое лицо, обрамлённое чёрными кудрями, переменилось. Оно уже не было маской гнева — пускай сохранило свирепые черты –, но образом властности, достойным запечатления в идоле.        — Ты, сеющий перуны, сражаешь чудовищ везде, куда бы ни гнал свои тучи, отче Громовик! Держишь Ты у себя тайны священного пламени, часть из которых доверил моему роду — роду гигантов, живущему в поднебесье. В битвах своих Ты неистов — бьёшься с врагами один, оставляя на месте триумфа пожары, что происходят от искр оружья. Но даже Тебе не дано поспевать за всеми сраженьями. Раздели же со мной эту ношу! Гиганты храбры, и нет равных нам среди смертных! Позволь, отче, взять на сохранение смертоносный перун, всего лишь один из бесчисленных сотен, чтоб гиганты — от имени их говорю — изгнали из здешних краёв гадов поганых, кровь древних созданий!       Отдано ветру — слово воспарило под облака, в ответ же донёсся звон, преумноженный эхом — заколыхались молнии-цепи в гуще кудрей громовержца. Блеснули весело и задорно — они и огненные очи.       «Вижу, что храбр!» — раздалось тогда.       Громовик вырвал волос из бороды, и тот начал тлеть между перстами, становясь из чёрного красным, а затем всё больше белея. Ветер своим дуновением помог молодому огоньку разгореться в матёрое пламя, которое, оттого что занялось посреди мрака, сияло особенно ярко. Венд следил, не отрываясь: когда его попросят рассказать о походе, каждый кусок повести должен занять назначенное место.       Волос, пропущенный через большой и средний палец, принял вид белой стрелы, тонкостью и остротой уподобленной игле — и дрожала эта игла, словно огненный язык.       Перун с шипением упал к ногам Венда. Великан невольно отступил назад.       «Забирай, али перехотелось?»       Не стоило и воображать, что небесный огонь просто так дастся в руки, поэтому Венд развязал потрёпанный мешок и достал оттуда толстые кожаные рукавицы, припасённые им для дела. Хитрая вещь: будучи надетыми, чудесные рукавицы оберегают от ожогов; ладоням в них не страшны даже раскалённые угли — хоть горстями черпай!       Натянув рукавицы, Венд взялся за молнию и без труда поднял — оружие божества было на диво лёгким, почти невесомым, невзирая на то, что с его помощью муж-громовержец громил скалы. Но недолго пламенный перун повиновался: в мгновение ока прожёг рукавицы, и великан выронил острие, бросив следом обгорелые кожи, ныне негодные.       «Давай! Неужели силёнок недостаёт?» — насмехалось тем временем небо.       Засучил Венд рукава и вытряхнул на землю скудное содержимое мешка, среди которого наибольшей ценностью обладал кремнёвый топорик с древком из дуба. Без жалости камень был выбит, осиротело резное гнездо, где он крепко сидел, помещённый внутрь самим Вендом. Этим-то камнем, раскалив его от перуна, великан прижёг рану, и запеклась кровь — закрылись врата, выпускавшие жизнь из тела.       Взяв древко, Венд продел через него — отверстие было сквозное — молнию вместо кремнёвого скола, и вышло так ладно, будто бы ей здесь самое место.       «Дуб — моё дерево. Где я пребываю, оно единственное стоит невредимо, когда другие прогорают до сердцевины. Перехитрил ты меня, исполин! Так уж и быть, владей!» — возгласил Громовик.       Венд поклонился, как младший кланяется старшему:        — Благодарю, отче! Есть брат у меня, грозный воитель по имени Хьядсуур. Он убил десятки отродий земного лона, а храня у себя Твою молнию повергнет ещё многих, чтобы смотрел Ты и радовался.       «Мне это по нраву.» — Громовик потемнел образом, и через срок, за который солнце смещается самое большее — на треть пальца, лишь зарницы вдали напоминали о нём.       Небо светлело, и Венд засобирался в обратный путь; благо, дождь с ветром ушли вслед за громовержцем. Зная, что его копьё останется в пределах Сорм — жест истинного завоевателя и триумфатора: передать покорённой земле оружие, её сломившее — Громовик направился в иные края…       Такова история добычи Вендом божественной молнии. ***