Часть 1

С пригорка село выглядело как на ладошке. Только-только занимавшаяся заря подсвечивала алым насквозь пасторальную картину. Несмотря на предрассветное время, во дворах суетились местные крестьяне, выгоняя из ограды на выпас коров и овец. Из печных труб вовсю валил дым, у колодца весело переговаривались бабы и девки. На завалинке пожилой, одетый в холщовую рубаху и портки седобородый мужик, изредка поплёвывая на лезвие, правил игравшую бликами на солнышке косу (Отчего интеллектуально подкованный капитан вспомнил (благо дело происходило в западной Белоруссии) бульбашскую народную песню: «Косил Ясь конюшину)). Несколько полусонных мальчишек, зевая, ехали на справных лошадях из ночного. — Бля, как будто войны нет, прям тишь да гладь, божья благодать, — сплюнул в сторону изжёванную травинку лежавший на пузе Василий. — Эх ты, жертва двадцать первого века, к тому же напуганная плазменным телевизором, где сутки подряд вещают, будто немцы только и делали, что курей да поросят по дворам шкиляли, а между делом баб на сеновале трахали, — передал бинокль напарнику Синягин. — Здесь уже с месяц, как глубокий немецкий тыл. Оттого тишина да покой. Фронт рванул на восток. — А как тебе это? — ткнул пальцем Васятка куда-то вперёд. Да Андрей и без бинокля видел, как из одного видного пятистенка в сопровождении бравого офицера вышла румяная, одетая в цветастый сарафан, с русой косой и в платке симпатичная деваха. При этом немец что-то прошептал бабёнке на ушко и та весело рассмеялась, игриво пошуровав у неизвестного Ганса между ног. Потом вдарила, видимо, возбудившегося самца по руке, и, крикнув ему напоследок какую-то фразу, сбежала с крыльца и неторопливой утиной походкой, не замечая угрюмые взгляды из-за оград, отправилась по своим делам. — Не туда смотришь, разиня, — отобрал бинокль у Голубева капитан и направил его на красивый палисадник, где стоял настоящий, как из кино, немецкий танк, вокруг которого нарезал круги одетый в одни мокрые портки худой как жердина фриц. Мальчишка, возрастом не старше Егорки, подносил, сгибаясь под тяжестью коромысла, вёдра с водой, а тот поливал железного коня, с любовью протирая его, видимо, негодными для прямого употребления драными подштанниками. В это время над пятистенком гордо взвился чёрно-красный немецкий флаг. Одетый не по уставу, с болтающимся на тощей шее шмайсером, в черные трусы и белую майку зольдатик, вынес на широкое крыльцо начищенный до блеска патефон, из которого тотчас же раздались бравурные звуки какого-то марша. Из дома бодро выскочил совершенно голый (шедшие мимо селяне, кривив лица, плевались), давешний офицерик и принялся делать утреннюю зарядку. Махая руками и ногами, опираясь на подстеленный коврик, отжимаясь от пола. Затем подошёл к импровизированному, приколоченному между сараем и берёзой турнику, и ловко принялся крутить солнышко. Лихо спрыгнув, отпер ключом замкнутый на амбарный замок сколоченный с душой нужник, и зайдя внутрь, плотно прикрыл за собой дверь. — Пора, командир, — поправил стиранную гимнастёрку Василий, и на всякий случай проверил, легко ли вынимается из ножен широкий армейский нож. — Ну, с богом, — перекрестился на видневшуюся в низине облезлую церквушку одетый в форму с капитанским петлицами Андрей, и напарники, крадучись, прячась за пышной травой, стали пробираться к селу. Правда, далеко пройти не сумели. У самой околицы сзади раздались звуки передёргиваемых затворов автоматов и чей-то слащавый высокий голос удивлённо протянул: — Глянь-ка, Павло. Кого я вижу. Большевички приползли. Андрей с Василием оглянулись и увидели двух, словно с картинки одетых в черную форму и прямоугольные кепки, с красными повязками на рукаве, полицаев. — А ну встать! — гаркнул толстомордый рыжеусый Павло, наведя дуло шмайсера на ребят. Делать нечего, пришлось подниматься. — Кто такие и откуда? — строго спросил второй. — Беженцы мы, — притворно залебезил Васятка, состроив при этом грустную физиономию и подняв вместе с напарником руки вверх. — Погорельцы. — Слышь, Микола, да они над нами издеваются, — нахмурил брови Павло и от души врезал прикладом Васятке между ног. — Это он со страху попутал, — попытался переключить внимание с согнувшегося пополам практиканта на себя капитан. — Дезертиры мы. Сдаваться идём. С пелёнок мечтали вступить в ряды непобедимого рейха. При первой же возможности от краснопузых удрали. А тот, кого вы соизволили милостиво по причиндалам погладить, напоследок восьмерых комиссаров укокошил. Вась, покажи. Кое-как отдышавшийся после столь экстравагантного приветствия Голубев медленно (как бы не пальнули сдуру), вытащил из-за пазухи мятую чёрно-белую фотографию, на которой в различных позах валялись в лужах крови восемь несомненных красноармейцев, а перед ними гордо стояли оба «дезертира», гордо сжимая в руках по страхолюдному армейскому ножику. — Так это ж другое дело, — расплылся в улыбке Микола, передав снимок другу, опустил автомат и похлопал напарников по спине. — У нас как раз недокомплект в роте. Пан штурмбаннфюрер будет только рад такому героическому пополнению. — Вот только проверить треба. Один хрен, а вдруг они жиды переодетые. Немчура их сильно не любит. — А ну, — навёл автомат расслабившийся было Павло на красноармейцев, — скидавай портки, быстро. И тут же захрипел от воткнувшегося прямо в кадык ножа. Рядом, со свернутой головой, уже валился на травку Микола. Убиенных шустро оттащили от дороги в кусты, обшманали карманы, и переодевшись в полицейскую форму, задымили в кулак трофейными сигаретами. — Ты чего портки снять побоялся? — скривив лицо и притушив об землю сигарету, спросил капитан. — Вроде не мальчик. — Да понимаешь, командир, — потупил взгляд Васятка, — у меня в детстве фимоз приключился, то бишь сужение крайней плоти, если по простому. Вот и пришлось обрезание делать. Что бы было, если бы эти Павло с Миколой увидели? — Ничего хорошего, — сплюнул Андрей. — Хоть и достоверно известно, что немцы летом сорок первого в деревнях шибко не беспредельничали, пока там партизаны не завелись, но евреев сплошь и рядом валили, как, кстати, и комиссаров. Так что от своего лица выношу тебе благодарность. А теперь марш вперёд. Вон, деваха какая-то у калитки торчит. К ней и заглянем на огонёк… — Доброе утро, красавица, — подойдя к ограде, как можно приветливее поздоровался Синягин с хозяйкой, на всякий случай перекинув автомат за спину и знаком приказав напарнику сделать то же самое. Та явно неприязненно, искоса посмотрела на полицаев, вызвав в душе у капитана бурю эмоций, каких вроде бы вызывать не должна: не старше тридцати, а то и помоложе, красивая, светловолосая и голубоглазая, со скрученной на затылке калачиком пшеничной косой, одетая в точности так, как все здешние: темная юбка, не домотканая, а «городского пошива», белая блузка, простые туфли. Какая-нибудь местная советская или партийная власть? Было в ней что-то неуловимо властное — осанка, голос, взгляд… Учительница, которую уважают? Секретарь парткома? В таких деревеньках обычно не бывает ни школы, ни парткома… Женщина медленно подошла к мужчинам, остановилась передо ними в каком-то шаге, окинула с головы до ног непонятным, но явно внимательным взглядом, спросила скорее настороженно: — Что-то я вас не вспомню, орлы. Никак, из нового пополнения? Только приехали? Видела, как спозаранку машина с солдатами к комендатуре покатила. — Можно и так сказать, — ответил Андрей, пока лейтенант благоразумно молчал. — Понятно… — кивнула она. — Устали, наверное, и ноги сбили, постой ища? Есть хотите? — Не без этого, — обтекаемо ответил капитан, искренне надеясь, что голос звучит бодро. — Пойдемте ко мне, — сказала она просто. — Обихожу, как смогу. У меня мужа на войне убили, я все понимаю… Она была красивая, к тому же — вдова военного, и Синягин, не раздумывая, сказал: — Благодарствуйте, — не без радости, что оборвалась неприятная сцена и все трое прошли в дом. — Тебя как зовут? — спросила она. — Андрей. — Женат? — Нет пока. А напарника Василием кличут. — А я Олеся. От нее пахло очень хорошими духами, незнакомыми, но явно недешевыми, классными. Капитан был не большой специалист в женской парфюмерии, служба такого знания не требовала, но аромат ничуть не походил ни на один из популярных, широко распространенных сортов. С другой стороны… Кажется, духи чересчур хороши для захолустной деревни. Ну, мало ли откуда у неё такие… — Я городская. Сама из Витебска, пединститут закончила в Минске, а сюда попала по распределению. В Речицу, в начальную школу. Там и работаю. Уже год как отработала свой срок, но трудновато найти более подходящее место… Ты вроде бы удивился? — Речица отсюда — километрах в пяти, — сказал я. — Неужели каждый день туда-сюда бегать приходится? — Приходится, — подтвердила она с улыбкой. — Такова уж доля сельской учительницы… Ну, не каждый день, конечно, в особенную непогоду остаюсь в Речице. У меня хорошие отношения с директором, мне выделили комнатку при школе. Правда, особенная непогода здесь редко бывает, очень хороший климат… — А преподаешь что? — Синягин примостился на лавке, сдвинув автомат за спину и незаметно оглядывая комнату. — Чтение, письмо и родную речь. У нас в школе нехватка педагогов, каждому приходится… приходилось… несколько предметов вести… Что ты смеешься? — У меня в свое время самые плохие отметки были как раз по письму, куча двоек. Даже однажды на второй год собирались оставить. В старших-то классах выправился, а в младших писал как курица лапой. — Такой бравый парень — и бывший двоечник… Ничего, ты сейчас попал в руки к строгой учительнице. — Она стала серьезной. — Мишка очень любит мёд. — Но кого это е@ёт, — без запинки ответил Синягин, внутренне выдохнув и при этом покраснев от неприкрытой нецензурщины. — Расслабьтесь, ребята, — рассмеялась Олеся. — Вы нашли того, кого надо. Я и есть здешний агент конторы 5 — 12 в этом отрезке времени, а точнее — в августе сорок первого. Вот интересно, кто такой похабный отзыв придумал? Наверняка Пчёлкин. — Зато сто процентов не перепутаешь, — с явным облегчением тоже улыбнулся Андрей. Дальше дело покатилось по накатанной. Ваську послали топить баньку, Олеся принялась готовить обед, а Синягин рискнул отправится в разведку к комендатуре, благо рожа на корочках одного из убиенных полицаев немного смахивала на его лицо. Через пару часов распаренные и умиротворенные вояки сидели за обильно накрытым столом и с удовольствием поглощали местные разносолы, при этом внимательно слушая говорившую хозяйку. — Немцы ко мне не заходят, я тут числюсь кем-то навроде ведьмы, вот и побаиваются. Хотя по-первости пытались хвост поднимать, пока я одного солдатика к свинье не приворожила. Целую неделю за ней бегал, бедолага. Пока на коленках ко мне не приполз. Только что ноги не целовал, умолял снять присуху. Простила уж. Пожалела. Да и другим неповадно стало. — Проще убить вас было, — не подумавши ляпнул Васятка. — А ты попробуй, красавчик, — с мгновенно переменившимся, ставшим хищным выражением лица сказала Олеся. У девушки в руке материализовался воронёный револьвер, и она бесцеремонно вложила его в руку парню. — Жми на курок. — Васька, даже не вздумай, — только сумел вымолвить Андрей, как Голубев несколько раз безрезультатно нажал на курок. Послышались только глухие щелчки. — Боёк неисправен или патроны бракованные. Олеся усмехнулась, отобрала у парня оружие, и сквозь открытое окно три раза оглушительно выпалила по торчащим на заборе горшкам, расколотив их вдребезги. После этого револьвер так же, как появился, так и исчез. — Я однажды фашистам целое шоу устроила. Так они по мне на спор из пулемета палили. Ящик коньяка проспорили. Олеся достала из-под стола тёмную бутылку и передала Синягину. Тот незамедлительно наполнил три рюмки. Молча выпили, закусили. Оголодавшие мужики набросились на деревенское сало с черным хлебом, вареную картошку в мундире, с удовольствием вгрызаясь крепкими зубами в тонко нарезанные пластины копченого окорока, заедая их перьями зелёного лука. Вскоре обстановка стала более непринуждённой. После первой бутылки появилась вторая. Наконец, осоловевшего Васятку отправили спать на сеновал, а Андрея хозяйка определила в смежную комнату. — Спокойной ночи… и спасибо за всё, — словно шестиклассник на первом свидании, с трудом выдавил из себя Синягин. — Благодарить будешь потом, — ответила Олеся. — А пока ты ещё здесь… Спокойной ночи. И выплыла из комнаты, унося с собой чуть колышущийся свет лампы «летучая мышь». «Не похоже, чтобы она сердилась из-за того, что я себя показал бесчувственным пентюхом, — лёжа на мягкой постели и довольно потягиваясь, думал Андрей. — Вот и прекрасно. Если бы она на меня обиделась, было бы чуточку неловко — так радушно приняла, а я оказался чурбаном бесчувственным. На кровати две подушки — ну конечно, супружеская постель, неизвестно сколько времени простоявшая, как выразился бы бывший в учебке старшина Михалыч, заведовавший каптеркой, укомплектованной наполовину. Возможно, Олеся так легко уступила бывшую супружескую спальню оттого, что о браке у неё сохранились не самые приятные воспоминания, ну да что тут гадать, совершенно ни к чему. Завтра утром пущусь в дорогу, в полную неизвестность, и вряд ли мы когда-нибудь увидимся с ней». Нестерпимо захотелось курить. Синягин встал. Глаза между тем привыкли к темноте. Правда, темнота была не такая уж чернильная — небо виднелось через окошко ясное, безоблачное, и где-то слева высоко на небе появилась полная луна. Окно выходило на зады; от баньки, сарая и шеста со скворечником протянулись четкие тени, отчетливо был различим недалекий редкий лес. Что ж, это только к лучшему, можно просчитать пути отхода, то есть бегства со всех ног прямиком через картофельные ряды. Ночью немцы не ездят, но кто их знает. Окошко было узковатое, но оборудованное на городской манер — две створки и шпингалеты. Капитан опустил нижний и поднял верхний, чтобы не возиться потом, в случае появления немцев, не потерять ни секунды. Приоткрыв одну створку, не спеша выкурил папиросу, пуская дым за окно, в ночную прохладу. Докурив, он потушил окурок о потемневшее от времени бревно стены, притворил окно, снял чуть скрипнувшую новой кожей портупею, и особо не раздумывая, на всякий случай поставил автомат в изголовье. Разделся до трусов, лег на свежую простыню, под тонкое одеяло, вытянулся, расслабился и почувствовал себя на седьмом небе — в чистой постели, сытно поужинав, в голове ещё легонько шумит великолепный фрицевский коньяк. Олесеньку бы сюда… Но… эх, сам виноват… дурак. Сбился с мысли — дверь тихонько скрипнула, а там и распахнулась. В комнату вторгся круг неяркого света. Лицо Олеси в колышущемся пламени керосиновой лампы казалось совсем юным и загадочным, и чертовски красивым, даже более красивым, чем днем. Она была в ночной рубашке выше колен. Чтобы дойти до кровати, ей потребовалось всего-то два шага. Стоя над Андреем, совершенно спокойным голосом, словно они были сто лет женаты, сказала: — Подвинься, ты на моем месте лежишь… Синягин без разговоров отодвинулся к стене, не был ни ошеломлен, ни даже удивлен — ещё за столом сообразил, в каком направлении она, не особенно и маскируясь, направляет события. В башке был полный бардак. Олеся оказалась совсем близко, от неё приятно пахло каким-то шикарным мылом и гораздо сильнее — духами. Уже другими, но такими же незнакомыми и словно бы даже чуточку дурманящими… Под утро он потихонечку перелез через сладко спящую девушку. Украдкой поцеловал её в губы, и вдохнув одуряющий аромат её теплого, всё ещё желанного тела, мысленно вздохнул, подхватил со стула одежду и скользнул из комнаты. Быстро оделся в тусклом лунном свете, пробивающимся из-за занавески на окне, тихонько толкнул в плечо напарника, и через полчаса они с Васяткой уже крались огородами к комендатуре. Чёртова луна ещё довольно ярко светила с уже посеревшего небосвода, но, на их счастье, по дороге никто не встретился, а на крылечке, облокотившись на стену, повесив буйную голову на грудь, во всю глотку храпел в дупель пьяный солдат. Рядом валялась пустая бутылка из-под шнапса, и капитан, не желая убивать сонного врага — легонько стукнул пьяницу прикладом в ухо. Тот встрепенулся и, не открывая глаз, выдал, довольно громкую, непонятную тираду: «Ферфлюхтер хунде, цум тойфель!»* А затем отрубился вновь. После чего сердобольный Синягин бережно, без стука положил его около пустого сосуда. В темном, видимо пустом доме стояла гробовая тишина, и опера, прокравшись, согласно вбитой намертво в памяти карте на кухню, поднатужившись, отодвинули в сторону от стены шкаф с посудой, и увидев поблескивающий в проникающем через окно лунном свете массивный металлический сейф — выдохнули. Есть! Голубев встал напротив двери, направив дуло шмайсера в чёрный проём, а Синягин принялся, подсвечивая себе фонариком с приглушенным синим светом, набирать заученный ещё дома сложный код. Наконец раздался чуть слышный щелчок. Дверца отворилась. Капитан только успел спрятать за пазухой вожделенную папку с грифом «Тор secret», как где-то на улице дико завыла сирена. Почти тотчас же раздалась хлёсткая немецкая брань. В кухню вломилось двое вооруженных автоматами фрицев, которых бывший начеку Голубев срезал одной длинной очередью. — Влипли. Уходим через окно, — быстро скомандовал Синягин, но посмотрев туда, они увидели торопливо окружавших дом с десяток солдат противника. С другого угла дома послышались хлёсткие выстрелы. — А если через вход? — ляпнул Васятка. — Наверняка там то не ждут. — Господа русские диверсанты, — послышался с улицы усиленный мегафоном, с небольшим акцентом голос. — Здание комендатуры окружено. Сдавайтесь. Гарантируем жизнь, приличные условия содержания, вкусную русскую еду и даже водку. Даём пять минут на размышление, а затем открываем огонь на поражение. *** Она шла по улице, будто по подиуму. Одетая в красную, короткую мини юбку, в чёрных туфлях на шпильках. Длинные, до плеч белокурые волосы струились по плечам, словно золото в лучах восходящего солнца, так что у опешивших немцев непроизвольно опустилось оружие и отпала челюсть. Все, как заворожённые, смотрели на приближающуюся ведьму, пока из ступора их не вывела резкая команда: «Feuer». Шмайсеры застрочили со всех сторон, но пули пролетали мимо, не причиняя улыбающейся девушке никакого вреда. Наконец, когда до строения осталось не больше пяти метров, красавица подняла правую руку и резко опустила её вниз. Внезапно словно из ничего образовалась полупрозрачная гигантская волна, с дикой скоростью устремившаяся от Олеси в разные стороны, сбивая стрелявших немцев словно кегли, и оставляя после себя лишь высушенные пыльные мумии. В несколько секунд всё закончилось и наступила гробовая тишина, а уставшая до изнеможения девушка осторожно присела на крыльцо, найдя в себе силы улыбнуться вышедшему из дверей капитану. Андрей улыбнулся в ответ и краем глаза увидел отворяющуюся от мощного пинка дверь сортира, откуда выбежал одетый лишь в шелковые трусы, с перекошенной рожей немец, в волосатых руках которого дергался от выстрелов матово отсвечивающий в ярких лучах автомат. Она так и умерла на руках у своего последнего, а может и единственного любимого мужчины — со светлой, нежной улыбкой на губах. Спасая других, но, неизвестно почему, не сумев в этот раз защитить себя от безжалостного вражеского свинца, навсегда оставшись в теперь уже родном для неё времени. Синягин же на какое-то время словно оглох и только ласково гладил Олесю по непослушным пушистым волосам. Не слышал очереди Голубева, которой тот отправил в ад незадачливого засранца, не слышал и не видел людей, собравшихся вокруг него и говоривших нужные, но абсолютно бесполезные слова. От его нежданной, но, как оказалось, такой сильной любви остался только небольшой холмик в ограде её дома, с воткнутым в него сиротливо торчащим безо всякой надписи, простым, берёзовым крестом.