I

      Зеррит зажимает Оукса в дальнем углу тренировочного двора — там, где можно с умным выражением делать вид, будто они наблюдают, как стажеры в очередной раз не способны выдать приличный Аард. Он ждет, пока она заговорит первой — эта его чертова неестественная выдержка; Зеррит никогда не понимала, как ему это удается. В конце концов она скрипит зубами и выдавливает:       — Как… как ты понял, что влюблен?       — А, — тянет Оукс. Зеррит едва сдерживается, чтобы не врезать ему и просто не уйти. Буквально на волоске. — Ну, первым звоночком стало то, что я вдруг понял: мне не хочется, чтобы Зофья уходила после того, как мы потрахались.       — Хм, — выдает Зеррит.       Она всегда уходит после того, как они с Гвельдом трахаются — не остается спать рядом; это уже близость — уровень доверия, который она не умела давать никому, кроме разве что братьев — и то не всегда. Но… в последнее время она вроде как медлит. Совсем чуть-чуть. Гвельд очень теплый, а быть в тепле она любит, в конце концов. И на нем чертовски удобно лежать, свернувшись вокруг, словно змея, в честь которой названа ее Школа.       Зеррит крутит эту мысль и так и эдак. Что будет, если просто… остаться?       Она ведь на самом деле не думает, что он перережет ей горло во сне. Гвельд — гребаный щенок, и Зеррит знает это лучше всех. Абсурдно мягкосердечный, дружелюбный, не способный причинить вред тому, кто не нападает первым. Скорее спаниель, чем волк, если уж на то пошло.       — Мхм, — бурчит она и уходит колотить тренировочное чучело, чтобы подумать.       Через две ночи, когда они заканчивают трахаться и Гвельд лежит под ней, слегка задыхаясь и ухмыляясь во все зубы — так, будто безумно горд тем, что заставил ее кончить сегодня четыре раза, — Зеррит размышляет о том, чтобы встать и уйти. О том, чтобы вернуться в свою кровать, подбросить дров в очаг и свернуться под одеялами в ожидании, пока комната как следует не прогреется.       Думает.       Вздыхает.       Опускает голову ему на плечо.       И не двигается.       Медленно и осторожно Гвельд поднимает руку, обнимая ее за талию — так свободно, что она могла бы выбраться, не напрягаясь, если бы захотела. Его ладонь горячая; руки у него большие, в шрамах, ловкие — и всегда такие теплые.       Зеррит лежит, позволяя своему сердцу биться в такт Гвельда, позволяя дыханию выровняться под его вдохи и выдохи; он умиротворенно вздыхает и закрывает глаза.       Зеррит могла бы убить его безо всякого труда. Она всегда держит под подушкой нож, а еще у нее есть зубы — крепкие, острые, совсем рядом с его обнаженным горлом. Но… она не станет. Она не хочет причинять ему боль — не больше той, что следует за укусами и царапинами их соития, синяками, которые они оставляют друг на друге в порывах страсти. Зеррит не хочет чувствовать его кровь на своих губах и руках. Она хочет… она хочет, чтобы он выглядел вот так — безмятежно, до смешного самодовольно; спокойный и доверчивый лежал под ней, обняв ее за талию, и был счастлив.       Зеррит не спит до глубокой ночи, дышит в унисон с медленными, сонными выдохами Гвельда и лишь далеко за полночь позволяет себе провалиться в легкую дремоту. Гвельд спит тихо — не храпит, не бормочет во сне, — и он невероятно теплый, а его рука так и ни разу не сжимается крепче.       Зеррит не то чтобы по-настоящему отдыхает… но все равно — приятно.       И, откровенно говоря, тревожно.       — Ладно, — говорит она Оуксу на следующее утро, когда они чистят мечи после тренировки. — Что еще?       — Ну… — задумчиво тянет Оукс. — Я заметил, что мне просто нравится быть с ней рядом. Даже ничего не делать — просто… быть рядом. Я счастлив, когда вижу ее.       — Мхм, — бурчит Зеррит и продолжает возиться с оружием, напряженно размышляя.       Она… вообще-то проводит с Гвельдом чертовски много времени — учитывая, что он ни из ее Школы, ни из числа любимых партнеров по спаррингам. Они слишком часто оказываются в одном и том же помещении: читают, рисуют, строгают что-то, чинят доспехи и оружие — куда чаще, чем можно было бы списать на случайность. И ведь не всегда Гвельд находит ее. Зеррит… не ищет его нарочно, не осознанно — но если ей нужно где-нибудь присесть и заняться какой-нибудь мелочью — штопкой, чисткой, изучением, она… почему-то часто оказывается именно в той комнате, где находится Гвельд, и устраивается так, чтобы видеть его краем глаза.       Просто знать, что он рядом, странным образом… успокаивает. Приятно — как тепло очага в холодный день, как первый глоток хорошего эля или запах лучшего рагу Марлен. Даже если они не разговаривают. Даже если не касаются друг друга. Одного его присутствия хватает, чтобы совсем паршивые дни стали чуточку менее паршивыми.       И если подумать… Зеррит всегда злее, когда Гвельд уходит в патруль, и она не видит его неделю или больше. Не то чтобы это сильно бросалось в глаза — ее обычное состояние и так представляет собой туго свернутую готовность пырнуть при малейшем поводе, — но… да. Без Гвельда она слегка более раздражительна.       Любопытно.       — Ладно, — бормочет Зеррит Оуксу тем же вечером после ужина, когда они поднимаются наверх, чтобы заступить на дозор. — Что еще?       Оукс не смеется — хотя по запаху она чувствует его веселье, сдержанное, но не враждебное.       — Я хотел, чтобы ей было хорошо, — мягко отвечает он. — И радовался ее счастью.       — А, — произносит Зеррит и начинает мерить шагами стены, наблюдая, как облака бегут по небу пред луной.       Нравится ли ей, когда Гвельд счастлив? Когда она делает его счастливым?       Вообще-то Гвельд почти всегда счастлив. Но… иногда Зеррит делает что-нибудь незначительное — улыбается ему или позволяет вытащить себя на танцпол, или просто садится рядом, соприкасаясь плечами, — и он улыбается слишком уж ярко. И тогда где-то глубоко в груди она чувствует странное тепло — как уголек, греющий изнутри.       С этим… Зеррит не совсем понимает, что делать.       Гвельд счастлив, когда она остается после секса, и он никогда не делает ничего, что хоть отдаленно походило бы на угрозу, так что… Зеррит остается. Снова. И снова. И снова.       Это… вообще-то приятно — просыпаться, обвившись вокруг него; согретой до самых костей, с его волосами, щекочущими ей нос. Приятно, когда он просыпается, моргает, смотрит на нее и улыбается, а потом целует в кончик носа — и она скалит зубы в ответ. Свернувшись вокруг его теплой, массивной фигуры, Зеррит хорошо спит. Иногда — даже лучше, чем в собственной постели.       Гвельд счастлив, когда она танцует с ним в те вечера, когда бард играет танцевальную музыку. Он хороший танцор — насколько Зеррит может судить. Не ведет себя глупо — не настаивает, что вести должен всегда он, не дуется, если она наклоняет его. Зеррит с удивлением обнаруживает, что ей нравится танцевать.       Милена сшила ей юбку, всю покрытую узором, похожим на змеиные чешуйки, с разрезами по бокам — чтобы было удобно добираться до кинжалов на бедрах. Юбка красиво шелестит вокруг щиколоток Зеррит. Так что танцы — легкое согласие. Простой способ заработать ту самую яркую улыбку, то тепло в груди.       Гвельд счастлив, когда она рядом. А Зеррит уже поняла, что и сама счастлива, когда он рядом. Так какой смысл обделять их обоих?       Как и нет смысла быть более раздраженной, чем необходимо, когда Гвельд в патруле, а она — нет. Нет смысла быть несчастной, если этого можно избежать.       Зеррит идет к Эскелю и просит ставить ее в патрули с Гвельдом как можно чаще. Эскель, ублюдок, просто спокойно смотрит на нее и кивает, а маленькая Ливи тащит с полки журнал — почти с нее ростом, — и Эскель аккуратно вписывает пожелание Зеррит.       Она без понятия, что делать с тем фактом, что там же замечает приписку четким почерком Эскеля: Гвельд предпочел бы ходить в патрули с Зеррит — если она согласится.       По тому, как Эскель ведет расписания, Зеррит знает: чтобы назначение стало почти постоянным, согласие должны дать оба; но достаточно одного-единственного намека на неприязнь — и Эскель сделает все, чтобы этих двоих больше никогда не отправляли вместе.       Значит, теперь она будет проводить с Гвельдом много времени. Патрули. Танцы. Сон в одной постели после секса. Тихое соседство — рядом, но не касаясь — пока они чинят броню, чистят оружие, возятся с мелкими делами…       Зеррит уходит в горы — бегом; ей нужно движение, что-то простое и прямое, без всей этой эмоциональной возни. Она ебаная Змея. У них нет эмоций. Они хладнокровные и безжалостные — как пресмыкающееся, чье имя и носят.       Если, конечно, не считать того, что Оукс по уши влюблен в Зофью — это понятно любому, у кого есть нос; что Лето убьет или умрет за свою малышку Юлиту; и что сама Зеррит…       Сама Зеррит не знает, можно ли назвать то теплое чувство в груди любовью. Но ее по-настоящему пугает мысль, что, возможно, именно так оно и есть.       Что она вообще знает о любви?       Зеррит стоит на одном из невысоких горных пиков, тяжело дыша в холодном, чистом воздухе и глядя на лоскутное одеяло поздне-осеннего Каэдвена — зеленые и желтые пятна полей и лесов, — когда мысль накрывает ее, как сраный Аард Эскеля:       Вот она, значит, переживает, любит ли Гвельда… и понятия не имеет, любит ли он ее.       Гвельд — переросший, мягкосердечный щенок. Он всегда пах счастьем и наслаждением — даже в их первую встречу, с тем ебаным баргестом. И если Зеррит… если она умудрилась влюбиться, как последняя дура, а он не чувствует того же…       Ну, тогда ей точно стоит немедленно вычеркнуть себя из его патрульного списка.       С горы Зеррит спускается куда быстрее, чем поднялась, и, едва добравшись до крепости, принимается прочесывать коридоры, пока не находит Оукса, засевшего в библиотеке — тот терпеливо чинит переплет древнего бестиария. Она почти прижимает его к стеллажу, но все-таки сдерживается. Он очень аккуратно откладывает горшочек с клеем и кисточку, поворачивается к ней, приподнимает бровь и ждет объяснений.       — Он… — начинает Зеррит и почти давится словами. — Блять. Он… Гвельд любит меня?       Оукс одаривает ее безучастным взглядом.       — Да, — отвечает он тем тоном, каким обычно сообщают нечто настолько очевидное, что даже неприлично проговаривать вслух. — Уже много лет.       — А… — Зеррит опускается на ближайший стул; тот угрожающе скрипит под ее весом. Мебель в библиотеке, как правило, древняя и изрядно потрепанная; у этого стула почти треснула одна из ножек. Зеррит поспешно вскакивает. — Почему?       Оукс слегка качает головой и возвращается к своему занятию.       — Понятия не имею, сестренка. Я тебя люблю, но в постель бы с тобой не лег и за мешок золота. Мне нравится, когда к концу дня у меня все конечности на месте.       — Я ни разу не калечила Гвельда, — возражает Зеррит.       — Я в курсе, — спокойно соглашается Оукс. — Именно поэтому я знаю, что ты его любишь.       — Мхм, — бурчит Зеррит и отправляется хорошенько отмокнуть в горячих источниках.       Бег вверх-вниз по горе, вообще-то, заставляет попотеть.       После ужина начинаются танцы, и когда Гвельд подходит — с надеждой, как и всегда, — Зеррит хватает его за руку и утаскивает на площадку. Он смеется и весь вечер позволяет ей вести: дает себя крутить, вертеть, откидывается в ее объятия, хлопает своими красивыми желтыми глазами и изображает обморок благородной девицы. Это до нелепости приятно.       В конце вечера она идет за ним в его покои, но, едва дверь закрывается, Зеррит прислоняется к ней спиной, скрещивает руки на груди и прожигает Гвельда хмурым взглядом. Тот на мгновение моргает в растерянности, затем садится на край кровати и ждет.       — Я никогда не буду вешаться на тебя, как бард Волка на него и Эскеля, — отрезает Зеррит. — И не жди, что я буду звать тебя ебнутыми ласковыми прозвищами и строить из себя даму в беде.       — Я бы и не стал, — спокойно отвечает Гвельд.       — И я не собираюсь к тебе переезжать, — добавляет Зеррит. Да, ей нравится спать на нем, но ей также нравится иметь свое чертово пространство — место, куда никто не лезет, свою нору, безопасную и только ее.       — Я не против, — кивает Гвельд.       — И… и почему я? — выпаливает Зеррит. — Я безжалостная, жестокая, злобная скотина. Какой была, такой и останусь.       Гвельд наклоняет голову вбок и, похоже, действительно задумывается, а потом пожимает плечами.       — Понятия не имею, — бормочет он. — Я просто знаю, что мне нравится, что ты безжалостная, жестокая, злобная скотина. И что с того, если это не имеет смысла? Любовь вообще не обязана иметь смысл. Если бы я мог объяснить это рационально — была бы это любовь?       — Мхм, — бурчит Зеррит. — Только не… не начинай всю эту приторную хрень.       — Не буду, — обещает Гвельд, расплываясь в своей привычной яркой улыбке. — Я ж не дурак. У Змей аллергия на сентиментальность.       Зеррит хочется его ударить. Как он смеет быть таким… таким нелепо спокойным? Понимающим, уравновешенным? Сраный, добродушный Волк со своей гребаной улыбкой, с теплом своих пиздецки огромных ладоней и…       — Блять, — рычит Зеррит, прежде чем пересечь комнату и поцеловать его — жестко, прикусывая губу до крови.       Гвельд обхватывает ее за талию, перекатывает на кровать и отвечает на поцелуй — так же яростно, но сладко и нетерпеливо. Каким-то образом с них обоих слетает одежда — они рвут ее, торопятся и отчаянно цепляются друг за друга, — а Зеррит раздвигает ноги и позволяет Гвельду взять ее с той силой, на какую способен только ведьмак. Каждый толчок — до обидного точно выверенный. Зеррит скалится, кусает Гвельда за плечи, царапает спину, вырывая из его глотки восхитительные стоны и глухое рычание.       Приятно. Им всегда хорошо вместе. И хвала всем ебучим богам — Гвельд ничего не говорит, даже когда все заканчивается; просто утыкается носом в изгиб ее шеи и довольно вздыхает.       Зеррит лежит тихо, долго, пока его дыхание не выравнивается, а их смешанные запахи — секс, пот и легкая кислинка, присущая каждому ведьмаку, — не заполняют комнату.       Он почти засыпает, когда Зеррит наконец произносит — очень тихо:       — Я… люблю тебя. Кажется.       Она доверяет ему достаточно, чтобы спать вместе; ей лучше, когда он рядом; и ей правда важно, что он счастлив. Если это любовь — что ж. Значит, она полная дура. Но это она и так знала.       — Спасибо, — шепчет Гвельд.       — Но если будешь пиздить мои убийства на патруле, я тебя зарежу, — добавляет Зеррит.       Гвельд тихо смеется; теплое дыхание касается обнаженной кожи ее плеча.       — Я бы не посмел, моя любимая острозубая Змейка, — бормочет он.       Зеррит раздумывает, не возразить ли, но она ведь не говорила, что ему нельзя использовать ласковые прозвища. К тому же это не слащаво. Это делает ее ровно такой, какая она и есть — свирепой и опасной. Пусть зовет.       — Ладно, — вторит она и засыпает в объятиях своего Волка.