—

Её кожа под его губами. Шея, ключицы, острый изгиб её плеча — он целовал их всех, и гладил, и ласкал их своим дыханием, шепча что-то бессвязное. Любил. Растворялся. Растворялся в той нежности, что выделило для неё его сердце, в ней самой, в её вздохах, вырывавшихся в такт движениям его губ. Как вдруг… — Постой. Он случайно сделал ей больно? Кёниг резко вздёрнул голову, ища своим взглядом её глаза. Пытаясь прочитать в них ответ до того, как она озвучит его, найти следы дискомфорта. — Я сделал что-то не так? — О Боже, нет. Совсем нет, — выдохнула она, улыбаясь. — Все хорошо, более чем. Я просто… Он мысленно вздохнул с облегчением. Больше всего на свете он боялся сделать ей больно. Единственно возможным способом, вот так: случайно, вскользь, незаметно для него самого. Всё в его теле привыкло к движениям, бесконечно далёким от нежных. Нажать на курок винтовки, выломать дверь плечом, ударить, загородить собою заложников или свой отряд словно щитом, крикнуть, заломить руки за спиной. Это всё, что его тело знало. Всё, к чему оно привыкло. Потому он и боялся. Боялся, что руки его не смогут забыть о работе, когда он будет рядом с ней. — …Подумала. За все те разы что у нас были, ты… Всегда занимал ведущую роль. Целовал меня куда больше, чем я тебя, — она подбирала слова бережно, осознавая хрупкость момента. — Ты не подумай, мне всё нравилось. Просто… Это как-то нечестно, что ли. Я бы тоже хотела целовать тебя, и побольше… Ты позволишь мне? На секунду Кёниг потерял свой голос. — Я… Это не был их первый раз. Но всего их было немного, потому Кёниг помнил их все. Помнил, как в самый первый попросил её разрешить ему остаться в одежде; ему хотелось стать ближе, хотелось ощутить их чувства друг к другу на языке прикосновений, но комплексы и страхи были слишком сильны, чтобы позволить ему ощутить касания к своей коже напрямую. Она согласилась, не колеблясь. Сказала, что понимает и не торопит. На второй раз — почти что совсем разделся, но ненадолго, решив всё же потом спрятать свою верхнюю часть тела за вуалью ткани, мол, ты посмотри на меня немножко, взгляни на меня, взгляни на это и реши — ты правда хочешь меня? Оказалось, хочет. Оказалось, с ней и здесь безопасно. На третий — позволил увидеть себя целиком и даже снял свою маску. И правда, безопасно. С тех пор всё время, что они были наедине, маска оставалась на прикроватной тумбочке. И даже после всего этого, всего этого тепла, искреннего и неподдельного, ему всё ещё было сложно поверить в то, что ему не просто позволяли себя любить, целовать; а хотели дать то же в ответ. Тёмный голос пережитого опыта не давал ему это сделать. Но может быть, пора этот голос не услышать? Ведь этот взгляд её, честный в своей любви, и её мягкий голос — они были куда громче. — Да. Она расплылась в улыбке, и осторожно выбралась из его объятий, усаживаясь на кровать поудобнее. — Я хочу поцеловать все твои шрамы. Можно? Шрамы? Поцеловать ни губы, ни щёки, ни что-либо ещё — а самое, по его мнению, непривлекательное в нём, искалеченное, сломленное? Кёниг сглотнул, зажмуривая глаза. Затем медленно, почти что дрожащими от волнения руками, взялся за край футболки, неуклюже снял её через голову; расстегнул пряжку ремня, стянул с себя брюки, обнажая себя перед ней, — немое согласие. После всего этого тепла, после того, как каждый раз доверяя своей возлюбленной своё сердце, она держала его крепко, но ласково, и никак иначе — её голос должен быть громче всех тёмных мыслей в его голове. — Да, — подтвердил он словами, шепча. — Bitte. Она разделась в ответ, бросая одежду на спинку стула, словно говоря: «Если сейчас уязвим ты, то уязвима и я». Села к нему за спину, обняла за талию, мимолётно прижимаясь щекой к его лопатке. — Если перехочешь или я сделаю что-то не так, ты сразу скажи, я остановлюсь, — спросила, сверяясь. — Хорошо? Кёниг кивнул, не доверяя своему голосу, норовившему сорваться от волнения. И тут — её губы на его спине. Его вздох. Первый шрам. Неглубокий, ещё свежий, а потому поцелованный ею осторожно, едва касаясь. Получен при выполнении задания, ножом; хорошо, был защитный жилет. Второй — от пули. Третий, тусклый, почти незаметный, один из первых в его жизни — след от школьной травли, вечное напоминание о том, что он был слишком высоким, слишком большим, был слишком, — и должен быть наказан за то, что он есть. Один из единственных шрамов, который несмотря на то, что полностью зажил на теле и в его голове, имел свойство побаливать. Потом четвёртый шрам под её губами. Пятый, шестой, седьмой… — Какой же ты красивый… — прошептала она между поцелуями. — Я? — М-м, — оставила дыханием на коже. — Очень. Он. Очень. Господи. Их четвёртый раз. И Кёниг все ещё не мог поверить, что это могло быть так. Про любовь, про воспеваемую обоюдную уязвимость. Не про что-то порочное, грязное, не про короткую вспышку эйфории перед долгим пребыванием в чувстве того, что тебя использовали. А про… Близость. Она всё целовала его, находя губами все шрамы, деликатно обходя свежие синяки, не забывая подарить свою нежность остальным участкам кожи, не затронутым ранениями. Целовала его бережно, аккуратно, словно могла повредить любым неосторожным движением, словно он был не горой из мышц, не подполковником сил специального назначения, а самым хрупким существом на Земле. Целовала везде, где только могла дотянуться. И Кёниг растворялся в её нежности, которую искал всю жизнь. Охал, подавался вперёд, больше, больше. Всё закружилось, застучало, вскипело. Но как же сладко, как же хорошо… Можно ещё? И, кажется, можно. Её губы не покидали его тела, не покидали его кожи. Можно, сколько угодно. И когда она поцеловала обратную сторону его колен, Кёниг почувствовал, как одинокая слеза горячим ручьём стекла по его щеке. Прежде только солнечный свет касался его здесь. Только солнечный свет. Она остановилась, дав свой поцелуй последнему шраму. Выдохнула, сменила положение, оказавшись сверху, — и Кёниг нашёл руками её бедра, лаская их, предвкушая. Боже. Как же он её любил. И как же… — Ich bin dein, — вырвалось у него в прерывистом стоне. Всё смешалось. Всё смешалось, и он терялся в этом, и вместе с этим, осталось только одно — она, и его чувства от неё. И он утопал в них, смело запрокидывая голову, зная, что голову его придержит её рука; не разбирая ничего, не слыша своих собственных слёз, вздохов и стонов. Тело его, большое, огромное, грозилось стать слишком малым для того, чтобы вместить в себе столько нежности, любви и света. — Держись за меня. Я с тобой, — раздался её голос. Тело его, большое, огромное, раненное. Хранилище историй о боли, преодолениях, битвах и крови, — оказывается, может быть любимо? И может вмещать в себя саму эту любовь? Кёниг зажмурил глаза, вцепившись в её ладонь. — Я люблю тебя, — шепнула она. Да. Может. — И… и я. Больше жизни, больше… Может. И все его шрамы, все его раны и травмы, они может совсем теперь не важны. Ведь они любимы. Ведь теперь у Кёнига есть это. У него есть она, у него есть её любовь к нему, у него есть его любовь к ней, есть безопасность, доверие, есть все эти чувства, переполняющие доверху, проливающиеся наружу, удушающие собою чувства, которые, о Боже, как же сладко в этой безопасности ощущать, и огни, такие яркие что на них больно, больно, больно… Смотреть.