...

      Она помнит всё настолько кристально ясно и чисто, словно это происходило только вчера.       Вот малышка резво бежит с очередного пепелища, что сама же и устроила, вслед услыхав лишь звучный — перезвон тысячи крупиц чистого, как его взор, золота в отражение души, что падает-падает-падает вниз, ближе к неизвестному бездонью, растворяется в загадках, неизведанности, безвестии — смех и невысказанные недовольства, горящие в глазах и отдающиеся в каждом жесте алхимика, ведь восстанавливать сад трижды в месяц мало того, что безмерно утомляюще, так ещё и затратно. Кэйа тогда лишь похлопал того по плечу и сказал то, чего Кли разобрать не удалось, но та фраза явно заставила парня немного расслабится и лишь устало потереть переносицу. Тогда, как только малышку удалось словить, Альбедо смотрел на неё серьёзно и укоризненно, пока Кэйа лишь слегка насмешливо улыбался, складывая руки на груди. Было ли ей стыдно? Наверное, да. Было ли обидно из-за того, что поймали? Необычайно, настолько необычайно, что девочка готова была расплакаться прямо на месте. Альберих с завидной лёгкостью поднял её на руки, позволяя с нескрываемым всхлипом уткнуться в своё плечо, и издевательски наставлял алхимика, мол, кто обращается с детьми так жестоко и безжалостно? Это ведь всего лишь какой-то там сад. Громадный сад возле главной площади, который сгорал дотла уже в третий раз.       Помнится, как они с Джинн и Лизой сидели в обширной — коридоры из стеллажей и полок такие нескончаемые, как только Пурпурная Ведьма не теряется в них? — библиотеке Ордо Фавониус и разговаривали о важных взрослых вещах за чашечкой почти приторного чая с пирожным. Единственное, Кли не принимала никакого участия и даже не пыталась вставить слово в поток — безостановочный и бурный, несущийся стрем глав мимо ушей, так и оставшийся почти полностью непонятый ею, но идеально усваиваемый старшими — умных мудрёных фраз, более напоминающих бескрайние и бессвязные монологи на языке, которой ей суждено понять ещё не скоро. Язык взрослых всегда казался намного сложнее обычного Мондштадтского или того, на котором Кэйа с Альбедо зачастую перекидывались словами — тяжесть, тянущая вниз безоговорочно и непозволительно быстро, птицей мчась в пропасть, тёмную и склизкую, отдающую опасностью и чем-то отвратительным и густым, жидким раскалённым железом стекая по гортани, мешаясь с болью и грузной правдой. Язык взрослых казался ей слишком глупым, несуразным. Тогда Минчи украдкой кидала на эльфийку нечитаемые взгляды и невзначай спрашивала о том, не скучно ли ей, на что получала лишь активные отнекивания, только бы не выставили под предлогом того, что ей в любом случае скучно, а так она сможет найти себе хоть какие-то развлечение. После часа — необъятной бесконечности — переговоров, который, по явно отдающим сарказмом и издёвкой словам Минчи, «пролетел слишком быстро», Гуннхильдр подарила малышке пару конфет за терпение.       Тогда это казалось чем-то непозволительно бесценным и глупым.       Сейчас же она готова была отдать всё, что имела сейчас, лишь бы Джинн вновь дала ей сладости с тёплой ободряющей улыбкой на лице.       То, как они с Дионой бегали к Дилюку в «Долю ангела» видел, если не весь город, так добрая половина точно. Мужчина тогда смотрел на девочку-кошку с напущенными прохладностью и бесстрастием, пока та пыталась выпытать у него о том, как тот обращается с бутылками и делает «те разные штуки руками, когда наливает напитки посетителям». Тогда сидящие рядом Кэйа и Венти не сговариваясь в одночасье заинтересованно покосились на Дилюка. Для Кли это выглядело и забавно, и устрашающе одновременно: огненного оттенка бровь от перенапряжения нервно дёргалась, пока бокал в руках чуть ли не трескался от стальной хватки. Барбатос чуть не подавился вином, когда Альберих бесстыдно, скорее даже до одури довольно и хитро выпалил: — ну, не знаю, как на счёт коктейлей, но то, что мастер Дилюк творит в. Тогда в таверне не стало одного бокала.       Когда одиннадцатый предвестник Фатуи впервые явился в Мондштадт, Кли показалось, что она в первые за десять лет увидела настоящую лису. Красивую и высокую лису с вьющимися рыжими патлами, торчащими во все стороны и голубыми — два гранёных топаза переливаются на ярком зенитном солнце, видимые даже под речной толщей воды — глаза.       И по непонятной для девочки причине эти глаза казались потухшими и мёртвыми, словно Тарталья — или, как звал его братец Кэйа просто «Аякс» — пришёл из самой бездны, коей Альберих часто запугивал малышку в дни, когда та особенно сопротивлялась тому, что бы наконец-то улечься и уснуть после очередного насыщенного дня, и как позже оказалось, оказалась права.       Владелец «Доли Ангела», чувствовавший абсолютною идиосинкразию по отношению к треклятому предвестнику тогда хотел убить того прямо на месте, — в собственной таверне — на что Чайльд лишь беззаботно фыркнул что-то весёлое и заказал ещё один бокал одуванчикового вина, спокойно выдерживая огненный яростный взгляд. Живой взгляд, который слепо не замечал бездонной пустоты в монотонной голубизне глаз.       Позже Кэйа слегка латентно пояснил, через что пришлось пройти этому парню и Кли тогда искренне посочувствовала предвестнику, даже не смотря на то, что капитан рассказал лишь ничтожную часть, предпочитая умолчать самое важное. Кли понимала, что он многое умалчивает, но решила не вмешиваться.       Вдруг он просто не хочет говорить о чьем-то прошлом без прямого на то позволения? Сейчас Кли понимает, что Альберих просто не хотел нагружать её, ломать маленькую десятилетнюю девочку, неподготовленную ещё к жестокости и боли мира за стенами её маленькой, хорошо и тепло обустроенной планетки, состоящей лишь из беззаветного счастья и беззаботности.       Она помнит Ноэлль. Горничная, которая стремилась к большему, стремилась к рыцарям и сражениям, которыми увлекалась подобным ещё в далёком детстве. Кли видела, как часто девушка тренировалась с мечом на заднем дворе, как упорно стремилась к своей цели, коей добиться всё не удавалось и не удавалось, пока дни — феникс, возрождающийся из пепла с каждым новым рассветом, всполохами огня вырисовывая в небесах солнце — перетекали в недели. Месяца, года… Джинн смотрела на неё с печалью, понимала, что молодая горничная Ордо Фавониус не готова к опасностям за стенами Монд’а, прекрасно понимала, поэтому не осмелилась брать её в отряд даже на испытательный срок. Кли пыталась поговорить с ней по этому поводу, почти что на коленях умоляла взять Ноэлль хоть в какой-либо отряд, но магистр была неумолима, наружно сохраняя непоколебимое спокойствие, пока в сердце тлела безмерная, пожирающая грусть, мешаемая с чем-то тяжёлым и склизким, неприятно оседающим в душе.       И сейчас непонятно, приняла ли Ноэлль правильное решение сбежать и доказать всем, что она готова к бою, ведь в конце концов горничная пришла измотанная и тяжело раненная, из-за чего переполошились все в Ордо Фавониус. А в руках крепко сжат Глаз Бога, и на губах счастливая — душа горит-горит-горит мечтой, а сердце трепещет при каждой новой идее — улыбка, и Кли была рада и обеспокоена одновременно. Бедро было серьёзно повреждено, как только девушка добралась до штаба?       Она помнит, как они с Фишль лечили подбитое крыло Оза, помнит, как Барбара подлатывала её ссадины и синяки за считаные секунды, помнит, как Эмбер учила девочку стрелять и летать, помнит, как Рейзор непонятливо склонял голову на бок, когда она показывала ему подгорелую яичницу Беннета, который с недовольством смотрел на обоих, помнит, как Эола показывала ей, как умеет обращается с оружием и стихией — тогда Кэйа пришёл посмотреть на старания рыцаря Морской Пены и даже похвалил девушку, назвав её «не только внешне привлекательной, но и эффектным профессионалом» — помнит, как Люмин показывала девочке и неугомонной Паймон своё созвездие на полотне ночного неба, спокойствием плескающегося где-то в таинственной вышине, помнит, как Сахароза, под внимательным надзором Альбедо, полностью сосредоточенного на чужой работе, исполняла очень важное указание, поэтому волновалась очень сильно, помнит тогдашний недовольный взгляд Альбедо, ясно говорящий о том, что ей лучше идти и поиграть с Дионой или поговорить с Ци Ци, которая недавно прибыла в Мондштадт и наверняка петляет где-то на улочках города, помнит, как Венти играл на своей лире, отдаваясь ветру полностью, забирая с собой все печали и тревоги, оставляя в душе лишь ровное, как озёрная гладь спокойствие, помнит как улыбка сама напрашивалась на уста, когда бард с нежным смехом обнимал её, как младшую сестрёнку, гладил по заплетённым в забавную причёску волосам, говорил ей обо всём на свете, рассказывал ей сказки — далёкие, но точно не позабытые Мандштадтцами. Нет, самим Мондштадтом, стенами его старых зданий, скрывающих людей от страшных бурь порой, ушами и губами людей, внимавших и передававших истории из поколения в поколение, чистым небом, величественным океаном разливающимся над головой, деревьями, кладчатыми дорожками, всем, что было когда либо и есть сейчас в городе ветров и свободы.       А потом мирным временам настал конец, и её маленький, выстраивающийся по мелким крупицам дорогих сердцу моментов мир карточным домиком вмиг разрушается самым северным из ветров Монд’а на её двенадцатый день рождения.       Каэнри’ах пришла забрать своего принца и уничтожить город ветров, стереть в пыль, лишить того, чего лишились сами.       То, как Кэйа отшатнулся от остальных во время поздравлений и прилип к стеклу окна не заметил почти никто. Лишь Тарталья и Альбедо напряглись из-за ощущения чего-то странного, тяжёлого, неправильного.       Неправильного, но такого... Родного... — нам конец, — в забытье прошептал Альберих, прежде чем про всему Мондштадту пронеслась яркая вспышка, ослепляющая всех и вся на своём пути. А после показались сотни солдат из павшего королевства, что заставило Кэйю лишь хмыкнуть и болезненно ухмыльнуться. Кли точно знает, что все они были обречены на смерть ещё тогда, когда в груди только начинало зарождаться неясное, необъяснимое чувство тревоги, она знала, что всё было предрешено самой Селестией, она знает, что не могла ничего изменить, и она навсегда оставит ту фотографию, сделанную перед падением великого Города Свободы.       Малышка видела всё: видела, как загнанные в угол бойцы умирали, видела, как складывали головы её товарищи, её семья. Видела, как неизвестный ей мужчина со светлыми — давно позабытые Каэнри’ахцами звёзды путались в молочных локонах, сияя так ярко, ослепляюще, опасно — волосами уводил Кэйю, видела его преисполненный болью взгляд и кричала, утопая в слезах и боли. Сильной, душевной, закаляющей боли, бешеным ритмом сердца отдающейся в рёбрах при ужасающем виде умирающих родных: Дилюка, который только вчера нежно трепал её по голове под издевательские замечания Альбериха о «материнском инстинкте», Джинн, которая показывала ей разные интересные книжки, Ноэлль, которая пекла сногсшибательные блинчики, нравившиеся ей более чем, что угодно на всём Тейвате, кроме рыбатских бутербродов, Барбару, которая с завидной частотою лечила ей разбитые в кровь коленки, Диону, с которой они гоняли кристальных бабочек по вечерам, еле разглядывая тихо мерцающие в темноте крылышки, Эмбер, Фишль, Лизы, Беннета, Рейзора, всех-всех-всех. Жаркое марево, окрашенное в оттенки алой крови, отдающей железным запахом смерти и болью — серый дым клубится, медленно плывёт вверх, гордо игнорируя на утопающий в муках и горе город. Яркие всполохи огня, возгласы, тихим хрипом «люблю. Не забывай.» от Тартальи, слабая, прощальная улыбка Альбедо, пустоцветом на бледных устах, Венти, с улыбкой поднимающий Кли — разбитую полностью, тонущую в кольцевом омуте грязи и боли, — эхо сердца — коленки вдребезги — бежит так быстро, как только может, исполняет последний завет канувшего в недрах бездны Альбедо — крик такой отчаянный, молящий «от имени и сердец всех ныне сложивших головы на этом поле, прошу, спаси!» — пока девочка в беспомощности брыкается, пытается выпутаться из объятий, срывает голос, ненавидит себя, глупого Кэйю, который позволил схватить себя, Венти, который несёт её далеко-далеко, бежит, гонимый семью ветрами и знает, что больше они не увидят никого из тех, кто был в великом Городе Ветров во время трагедии, смертоносной, охватывающей бывалых гордых защитников, которые не смогли никого защитить в самом эпилоге. И ему жаль, и он не позволяет Кли смотреть на город, охваченный алым — горит-горит-горит, напоминая о случившемся опять и опять, сковывая, затягивая в пучины животного ужаса и смерти — не позволяет оглядываться и себе.       Они потеряли всё и всех.       Теперь они есть лишь друг у друга, и Кли помнит об этом даже через две сотни лет, глядя на руины некогда великой державы — величественного и свободного Мондштадта.       Она помнит всё и никогда не позволит забыть.       Помнит, что это за место.       Помнит каждого, кто помогал ей множество лет назад. Она помнит. — Кли, малышка, ты опять забылась, — мягко напоминает Венти, возвращая девушку в конъектуру нынешнего Спрингвейла.       Эльфийка неуклюже трясёт головой и смотрит на Барбатоса с почти что детской невинностью, приправленной чем-то слишком серьёзным и ультимативным для её ребяческого лица. — пора?       В ответ лишь улыбка — сияние полуденного солнца и золотого кольца в водной глади очей самого короля — и она понимает всё без слов.       Пора в путь.       Пора жить дальше, ни на секунду не отрекаясь от воспоминаний.       Пора идти вперёд, к новым совершениям.