Ну как, больно?

Лололошка открывает глаза и садится резко, до тёмных искр в глазах. Вокруг слишком много белого, пахнет хлоркой со стиральным порошком. Пахнет стерильностью. Белые холодные лампы выжигают глаза. До него быстро доходит, где он оказался, и это осознание повергает его в ужас. Он мечется взглядом по стенам, по кровати, по окнам, надеясь увидеть что-то, что опровергнет его домыслы, но... Нет. Ничего. Он в больничной палате. Он мог бы задаться вопросом, что он тут забыл, но он прекрасно помнит, что было до того, как мир погрузился во тьму. Он вспомнил. Он наконец вспомнил своё прошлое, и, хоть до этого он так гнался за ним, сейчас он жалеет. Это не то, что он хотел вспоминать. Теперь он хочет забыть, забыть, забыть всё это, но сцены прошлого въедаются в голову, как паразиты, мелькают перед глазами сотней кадров в секунду. В груди больно жжёт, в ушах мерзко звенит, а воздух застревает в горле, и он больше не способен дышать. Он вспомнил, да... а потом-то что было? Нервный срыв, очевидно, но это ведь не первый такой. И Ло после этого ни разу не отправляли в больницу. Возможно, он навредил себе. Возможно, он навредил кому-то еще. Он решительно не мог вспомнить, что его привело сюда. Сквозь звон в ушах и дикий пульс Ло слышит скрип двери и разворачивается. Резко, ошарашенно. Забивается в угол, готовый бить, рвать и кусаться. Не факт, что он сможет, тело парализовано страхом. Но он попытается. В дверях стоит молоденькая медсестра. Тёмные глаза смотрят внимательно и чуть встревоженно. Лололошка чувствует в этом волнении фальшь. И ему почему-то очень, очень хочется кричать. –Мистер Харрис? Женщина быстро подходит ближе, тянет руки, тянет свои длинные пальцы с острыми когтями, чтобы вцепиться-разорвать-расцарапать, и Лололошка отмирает. Всё, на что его хватает – вжаться в стенку, поджать колени и сжать кулаки. –Не подходите! – вскрикивает, почти рычит, и дышит тяжело и загнанно. Медсестра останавливается. Опускает руки и даже делает шаг назад. Чуть улыбается, пытаясь вызвать доверие, но Лололошка чувствует ложь насквозь. Он помнит: люди, причинившие ему больше всего боли, улыбались точно также. Он помнит иглы под кожей, насильно впихнутые в горло лекарства и тугие кожаные ремни по рукам и ногам. –Аа.. простите, сэр, я понимаю, что вы в замешательстве и напуганы, но позвольте... –Почему я здесь? Что это за больница?–Ло говорит жёстко, резко – иначе никак нельзя – и смотрит женщине в глаза. Ему страшно до одури и всё, что он может сейчас – пытаться держать себя в руках. Медсестра отводит взгляд. Нервничает. Вздыхает. –Вас доставили сюда в состояни психоза из-за... воспоминаний? Вы пытались навредить себе, и ваши соседи вызвали скорую. – Медсестра, явно напряжённая атмосферой палаты, сдаётся под напором чужого взгляда и исчезает за ширмой. Ло слышит звук кулера. – А это... Психиатрическая лечебница. Вам здесь помогут. На мгновение Ло позволяет себе расслабиться, выдохнуть, разжать кулаки и отлипнуть от стенки. Медсестра, "Элен", если верить бейджику, возвращается со стаканом воды. Протягивает, но Ло не берёт. –Что там? –Э... вода? –Нет, – Ло хмурится, снова отползает ближе к стенке. – Вы точно что-то туда подмешали. Снотворное или, может, что-то мощнее. Вам только дай возможность. Элен вскидывает брови, удивленная таким обвинением, а затем снова грустно вздыхает. Поэтому, чтобы успокоить пациента, она выпивает воду из стакана. –Вот, видите? Я бы не стала пить воду, в которую что-то подмешала. Ло недоверчиво щурится, ему недостаточно. Медсестра, прекрасно это понимающая, выбрасывает стакан, отодвигает ширму и наливает новый стакан самой обычной воды из под самого обычного кулера на глазах у Ло. И это, внезапно, достаточно убедительно для него. Он дрожащими руками забирает стакан и отпивает. Дышать понемногу становится легче, звон в ушах утихает. Женщина аккуратно садится на край кровати, но держит дистанцию. Осторожничает. –Когда я смогу уйти? –Я... Не могу дать ответ на этот вопрос, простите. Всё зависит от того, насколько серьёзен ваш случай. Завтра с вами будет говорить наш врач, и, в зависимости от диагноза, будет назначено лечение. Она улыбается, улыбается, чёрт возьми, нежно и грустно, и Лололошке хочется содрать это жалостливое лицо вместе с мясом. Он этого не успевает сделать, так как Элен встаёт. –Сейчас вам нужен отдых. Я не буду вам мешать, но если что-то понадобится, вот тут, – она указывает на кнопку на стене у кровати. – кнопка вызова. Пожалуйста, обращайтесь. И она поднимается и уходит. Вот так просто, не дав Лололошке продолжить обстрел вопросами. Вот так он и остаётся наедине со своими мыслями. Воспоминания, срыв, лечебница... О первом Ло старается не думать, потому что одна только мысль ввергает в панику. Он пытается вспомнить срыв. И ничего. Он помнит только... Страх. И ничего больше. Он не помнит, что пытался сделать. Может лишь предположить. Поэтому он бросает эту идею. От внезапного всплеска ужаса и напряжения ему снова хочется спать, и тело ощущается ватным. Он шарит рукой по тумбочке и находит телефон. Ло нажимает кнопку включения, но темный экран показывает лишь пустую батарейку. Сел. Внезапно Ло задаётся вопросом, сколько он тут вообще. Вопрос остаётся без ответа. Пошарившись в тумбочке он, хвала богам, находит и зарядную станцию. Ставит телефон на зарядку и возвращается обратно в кровать. Сил на то, чтобы пытаться обшарить комнату или найти выход, у него не остаётся. Поэтому Ло закрывает глаза и проваливается в сон. *** Когда он просыпается снова, всё там же, всё в той же больничной палате, его снова охватывает паника. Потому что он в больнице. Почему он в больнице? Как давно он в больнице? Внезапно панику выдавливает чувство дежавю. Такое было.. вчера? Или когда он тут впервые проснулся? Возможно, он проспал больше восьми часов, потому что желудок неприятно сворачивает от голода. В палату очень вовремя входит медсестра, и Ло даже почти не дергается при ее появлении. Прогресс. –Здравствуйте, мистер Харрис. Как вы себя чувствуете? Девушка открывает окно и щебечет, ласково и бодро. У неё на бейджике написано "Элен", но Лололошка уверен: Элен выглядела иначе. Вела себя иначе. Звучала иначе. –Вы не Элен. – Игнорирует вопрос и сразу пытается звучать устрашающе. –С чего вы взяли? – Медсестра приводит в порядок соседние кровати и перебирает что-то на полочках. – моё имя указано на бейджике. Губы с ярко-рыжей помадой растягиваются в улыбке, насмешливой, надменной, и Ло понимает, что спорить бесполезно. Он отводит взгляд и смотрит в окно. На улице светит солнце. –Вы не ответили на вопрос. Как вы себя чувствуете? "Элен" садится на кровать и Ло инстинктивно отодвигается к стенке. От женщины пахнет терпкими цветочными духами, и от этого запаха Лололошку тошнит. –Голоден. – выдавливает мироходец, сжимая одеяло в руках. Медсестра внезапно резко встаёт и от этого Ло вжимается в стенку еще сильнее. –О, это замечательно! Вы как раз проснулись к завтраку. Прошу, пройдёмте со мной. Лололошке помогают собраться и выводят в коридор. От белых светлых коридоров жутко и противно, старые воспоминания скребут мозг. Он до боли закусывает губу, смотрит в пол и просто старается дышать. В столовой, внезапно, проще. Она похожа на кафетерий в университете, и, хоть больные в серо-голубых больничных пижамах не дают забыть, где он, тут ему становится немного спокойнее. Он садится за стол, пока медсёстры разносят подносы, и вглядывается в лица больных. Но все они одинаковы. У всех на лицах написаны страх, непонимание, смятение, тяжёлая тоска. Кто-то пытается давить улыбку, будто репетирует. Кто-то плачет, но тихо, чтобы не беспокоить других. Но хуже всего те, на чьих лицах написано смирение. Потому что их взгляды не выражают ничего. Перед Лололошкой ставят серый поднос. На нем – тарелка с кашей, хлеб, яйцо и стакан чая. Не так уж плохо, наверное. Он ест, и желудок неприятно режет. Будто он не ел неделю. Хотя, он не может знать наверняка. После завтрака всех разводят по палатам. Лололошка, вернувшись в свою, вспоминает про телефон. Снимает со станции и включает – заряжен. Первым делом смотрит на дату. 23 октября. Внезапно, с ужасом, он понимает, что не помнит, когда он попал сюда. Неприятно. Решает проверить Пейджер. И непрочитанных...много. Достаточно, чтобы предположить, что он тут далеко не два дня валяется. Он листает контакты. По одному сообщению от Карла, Чеда, Брендона, Дженны и Шэрон. Три от Дилана. В "одиночных" нет ничего необычного. Соседи и Дженна выражают сочувствие и желают выздоровления. Шэрон, помимо первых двух пунктов, ещё и извиняется за то, как грубо прогнала Ло из гостей. У Дилана же сообщения поинтереснее. Дилан, 16:48: "Привет, Ло. Прости, что сбагрили тебя в лечебницу. Я помню твоё отношение к больницам, но у нас просто не было выбора. Ты чуть не убил себя." Дилан, 16:51: "Надеюсь, ты скоро пойдёшь на поправку. Ну, или тебе хотя бы помогут с.. чем бы то ни было." Дилан, 16:55: "Постараюсь навестить тебя сразу, как только пустят. Насчёт Абилки не переживай, я о ней позабочусь. Прости ещё раз, что так вышло <:(" И у Лололошки сердце сжимается от этих трёх сообщений. Нет, ладно, другие тоже греют душу, но эти почему-то делают это как-то иначе. Лололошка выключает телефон и убирает на тумбочку. Это стерильное белоснежное место теперь вгоняет его в апатию больше, чем в панику. Будто его на домашний арест заперли. *** Дни повторяются точь в точь, слипаются в одну серую задымлённую картинку. Он просыпается в панике, потому что не помнит, где он, и больничная палата до сих пор ввергает в ужас, а когда всё же удается прийти в себя, приходит "Элен", которых он насчитал уже с десяток, и уводит его на завтрак. Там он видит сотни таких же серо-голубых потеряшек, как он, с пустым взглядом, и это давит, жутко давит. Потом он возвращается в палату. Есть некоторые разбавления в его рутине – приёмы у врачей и возможность выйти из палаты в общие комнаты. Но Лололошке они не нравятся. Лололошку гнетущая атмосфера в общих комнатах пугает отчего-то даже больше, чем в личной палате. Поэтому в общие комнаты он ходит редко, за книгами. Ещё ему начали назначать сеансы с психиатром. И это, пожалуй, одна из неприятнейших вещей во всей этой ситуации. Потому что информацией о своём прошлом Лололошка делиться не желает. Не хочет выворачивать и раскрывать кровавые подробности прошлого. Поэтому он врёт. Много и умело, тщательно обдумывает каждое слово. И всё равно сквозь поток лжи врачу удаётся из него вытягивать информацию. Незначительную, по началу, но Ло чувствует, как контролирует свои слова всё меньше и выдаёт всё больше. Он чувствует себя куском ткани, из которого вытягивают нитки. Спустя полторы недели ему, наконец, ставят диагноз. Посттравматическое стрессовое расстройство. Как будто это не было очевидно с самого начала. Иногда, он всё еще вспоминает вещи из прошлого. Перекошенные страхом и болью лица мелькают перед глазами, а вопли, грохот и звуки взрывов бьют по ушам. В такие дни тяжелее всего контролировать свою речь перед врачом. В какой-то момент ему прописывают успокоительное. Пьёт его Ло недолго, чувствует подвох. Эффект у него слишком сильный и больше снотворный, чем успокаивающий. Лололошка много спит и всё равно чувствует жуткую усталость. Неясно, что на него так влияет: рутина, белые стены или бесконечные сеансы терапии, но теперь он даже не выходит за книгами. Это странно, но во сне жуткие воспоминания его больше не преследуют. Всё, что он видит и чувствует – белые звезды-искорки перед глазами и легкое покалывание во всём теле. Дилан, да и другие соседи, навещали его пару раз. Разговор был коротким, неловким и полным тоски. Карл передал Лололошке пару книг по экологии, а Дилан рассказал, как себя чувствует Абилка. А Лололошка не смог рассказать ничего. Всё его пребывание тут превратилось в туман. В целом, стало будто бы всё равно. На сессиях стало происходить что-то странное: врач стал всё чаще говорить о лжи, о навязчивых идеях, о том, как травма может исказить воспоминания. –Твой разум играет с тобой странную шутку, не так ли, Лололошка? Лололошка ничего не ответил. Да, наверное, возможно так и есть. После сеанса его ведут в процедурный кабинет. Он помнит маршрут до него, но почему-то совсем не помнит, что там. Что внутри, за дверью. Его укладывают на кровати. Его руки и ноги крепят тугими кожаными ремнями. Стоп. На него что-то цепляют, крепят и подключают. Несколько пар рук крепко держат его, не дают вырваться. Подождите. Кто-то в стороне говорит "запускай". И тело Лололошки прошибает судорогой. Каждую клеточку пронзает острой болью, и из горла рвётся вопль, но ему зажимают рот рукой. Он пытается кусаться, пытается вырваться, пытается-пытается-пытается, но это бесполезно. Сознание покидает его. Перед глазами вспыхивают белые искры, немеют кончики пальцев, и всё вокруг внезапно меркнет. Когда Лололошка открывает глаза, он снова оказывается в белых стенах палаты. *** Лололошка начал забывать. На фоне тумана и медленных, монотонных дней, жуткие образы прошлого уже не вызывают былого страха и вовсе ощущаются надуманными, но... Лололошка знает, что всё это было. Что он ничего не придумал. Что этот туман в голове – последствие "лечения". Последствия рутины, сеансов, лекарств, которых не всегда удавалось избежать. И самое страшное. Электрический ток. Его, блять, били и бьют электричеством. Не электрический стул, и на том спасибо. Низкий поклон, чёрт возьми. Это помогало забыться, да, но он больше не хотел забывать, каким бы кошмарным ни было его прошлое. Он должен выбраться. Он должен сделать всё, чтобы убедить врачей, что он в порядке. Ему нельзя здесь оставаться, иначе он превратится в тех, кто смирились. Кто признал свою участь заключенного в этом месте. Кто больше не ищет выхода и следует пустым указаниям врачей. Кто сам теперь пуст и больше напоминает неигрового болванчика, чем личность. Лололошка пишет Дилану. Он должен рассказать, он должен попросить помощи. И сосед-задрот кажется ему наилучшим вариантом. *** Дилан приходит, внимательно слушает рассказ Лололошки, но... В конце лишь раздражённо и устало выдыхает. –Тебе ещё не надоело врать? Лололошка дёргается. Что? Он... Он ему не верит? –Дилан, но я не- –Хватит. Прекрати, я не хочу больше слушать. – Дилан раздражённо вскакивает из-за стола, оперевшись в него руками. Смотрит прямо в глаза собеседнику. – Я устал, Ло. Я пытался поддерживать тебя, игнорировать каждую сказанную тобой выдумку, надеялся, что ты сможешь принять чёртову врачебную помощь и отпустить весь этот бред, но ты совсем не хочешь что-то с этим делать! Более того, ты придумываешь всё новый и новый бред! Ты сам себя хоть слышишь? Магия, мирохождение, другие реальности, а теперь ещё и... Это! Всё. С меня хватит. Дилан выходит из-за стола и направляется к выходу. Лололошка пытается схватить за рукав, удержать, остановить. –Дилан, п-подожди- Но бывший сосед лишь выдёргивает руку. В его взгляде плещется неприязнь, разочарование и... грусть. –Надеюсь, рано или поздно тебе станет лучше. Тихий хлопок дверью эхом отдаётся в голове, и Лололошку накрывает истерика. Он не может дышать, он буквально задыхается, из горла рвётся вопль, раздирающий горло, а следом смех. Истеричный, судорожный. Его трясёт, и он едва может соображать. По щекам катятся слёзы, выжигающие глаза. Больно. Он сжимает себя за плечи. Ногти впиваются в кожу до крови. Хочется разодрать самого себя в клочья. Лололошка не сопротивляется, когда его под руки хватают двое санитаров. Он не сопротивляется, когда ему в рот впихивают таблетки. Он не дёргается, пока его пристёгивают к креслу. Он покорно закрывает глаза и выдыхает, когда чувствует нарастающее покалывание в мышцах. Становится абсолютно всё равно, что с ним делают. Потому что краем взгляда он цепляется за бумаги на столе. В его карточке аккуратными наклонными буквами выведен куда более длинный диагноз, чем ёмкое и понятное "птср". Мозг выхватывает, осознаёт из набора слов лишь слог "шизо-" прежде, чем провалиться во тьму. Диагноз "посттравматическое" был прикрытием. Фальшью. Хотя Лололошка уверен, что и этот – липовый. Просто чтобы оправдать ужасы, которые с ним творят. Он здесь не пациент. Он подопытный кролик. Лабораторная крыса, морская свинка, не более. И если он не хочет стать тем, кто нацепил на серое лицо маску смирения, если он не хочет стать безвольной куклой, то он должен выбираться. Скорее всего, своими силами. Ведь, как показала практика, на других людей надежды мало. Людей... Точно. Может в этом дело. Может стоит обратиться к тому, кто ему, по меньшей мере, верит? Может, хотя бы Шэрон поможет ему покинуть это место? *** Встречу удается назначить лишь через неделю. Долгую, длинную неделю, в которую Лололошка усиленно пытался делать вид, что идет на контакт. Выходил из палаты в комнаты отдыха и даже пытался общаться с другими пациентами. Но это проблемно – все, как один, напуганы и сломлены. Хоть это и неудивительно. Ло не покидал вопрос о том, а как так вообще вышло, что это место до сих пор не прикрыли? Он говорил с терапевтом. Отвечал на вопросы, но так, чтобы случайно не нацеплять еще парочку диагнозов. Подбирал каждое слово, продумывал легенду. Играл ментально стабильного. Даже с медсёстрами сладился настолько, что они перестали носить чужие имена и стали даже угощать мелкими вкусностями. Но он избегал таблеток. Даже когда их чуть ли не запихивали в горло, он находил способ их не принять. Разве что снотворное глотал время от времени, потому что кошмары, грызущие по ночам, совсем не отпускали. Но день встречи с Шэрон наконец настал. Всё как обычно, их оставили наедине в комнате для посетителей, оставив лишь охранника за стенкой. Но Лололошка уверен, что эта конфиденциальность мнимая. И слова даже сейчас стоит подбирать с осторожностью. Но это ничего, он подготовился. –Ло, так... О чём ты хотел поговорить? – Шэрон грустно оглядывает друга, подмечая явно не лучшее его состояние. – Как.. как проходит терапия? Как себя чувствуешь? Выглядишь не очень хорошо... Лололошка мелко дёргается. Почему он так нервничает? –Ну.. на самом деле, терапия идет неплохо, мне даже становится лучше! Но кошмары всё ещё не отпускают. Зато, – Ло достает из кармана больничной пижамы свёрнутый лист бумаги. Пытается быть воодушевлённым. Даже хихикает. – я начал рисовать свои воспоминания, да...их так легче... мм.. прорабатывать? Вот, можешь глянуть, я взял один с собой. Шэрон забирает лист, разворачивает с тихим шуршанием и разглядывает. На листке никакой не рисунок. А текст кривым, дрожащим почерком. Записка, гласящая следующее: "Ты должна помочь мне выбраться. В этом месте не лечат. Препараты туманят разум и оказывают негативное влияние на способность думать. Но что хуже – меня, да и наверняка других – бьют током. Я видел, что мне переписали диагноз, вместо птср там что-то начинающееся на "шизо-", и они наверняка используют это, как оправдание своих действий. Я не могу рассказать тебе лично, боюсь, нас могут слушать. Я пытался рассказать Дилану, но он не поверил, сказал, что мироходчество – ложь, и все мои слова так же враньё. Я боюсь, что если задержусь тут надолго, то просто стану безвольной куклой." Шэрон читает текст, затаив дыхание и прикрыв рот рукой. Всё это так... Страшно. До мурашек по спине. Девушка хмурится, сворачивая листок. –Да, это... И правда жутко. Уф.. – Шэрон аккуратно кладёт руку поверх чужой, легко сжимая, и кивает. – Ты.. не против, если я возьму его? Ну, знаешь, я же на психолога учусь, может смогу что-нибудь узнать и, кхм, "расшифровать"? Лололошка с облегчением выдыхает. Он видит в чужих глазах тревогу, но также и уверенность. Подруга намерена помочь. У него есть шансы. –Конечно, забирай. Врач уже видел его, не думаю, что он ещё пригодится. Шэрон прячет листок в кармане пальто. Они болтают еще некоторое время на темы совсем отвлечённые, чтобы не вызвать вопросов, но вскоре расходятся. Время встречи окончено. –Не переживай, Ло, – Говорит Шэрон, обнимая парня на прощание. – Всё будет хорошо, – и добавляет совсем шёпотом. – я тебя тут не брошу. И Шэрон уходит. А Лололошке остается ждать. Неизвестно сколько, но он сделал всё, что мог. Когда он выходит из комнаты, у двери его уже ждёт медсестра. Медсёстры больше не улыбаются ему, чтобы внушить спокойствие. Теперь они улыбаются, только когда для этого правда есть повод. Лицо медсестры серьёзное и печальное. –Твой терапевт хочет тебя видеть. Идём, я отведу тебя. Лололошка спокойно повинуется, следуя за женщиной, пока у самого сердце в горле стучит и мысли панически по голове носятся. Почему его позвали? Неужели той конспирации было недостаточно? А может, дело вообще не в этом, и его хотят, например, выписывать? Хах. Мечтать не вредно, Лололошка. Лололошка останавливается у двери в кабинет. Медсестра ободряюще поглаживает по плечу, и для Ло это не значит ничего хорошего. Он открывает дверь и заходит. У него дрожат колени. –Здравствуйте, вы хотели видеть меня? Терапевт отлипает от заполняемых документов и поднимает голову. На лице его дежурная теплая улыбка. Лололошку от этой улыбки тошнит. –А, да. Здравствуй, садись, Лололошка, я хочу кое о чём с тобой поговорить. Лололошка садится напротив, сжимает пальцами края пижамы. Колко. Нервно. Он чувствует, как давление атмосферы пытается сломать ему позвоночник. –Как ты себя чувствуешь? –Мне.. лучше. Да, лучше. Терапевт кашляет в кулак и поправляет очки. Этот жест не сулит ничего хорошего. Он проебался. Но где? Как сильно?? Ло сглатывает. –Скажи пожалуйста, Лололошка, помогают ли тебе медикаменты, как думаешь? –Аа... Да, наверное?.. Мне всё еще снятся кошмары, но я- мне не так тревожно днём. –Ох-ох, кошмары – это ведь совсем нехорошо, понимаешь? Если лекарства, которые ты пьёшь на ночь, не помогают тебе, то это значит, что стоит увеличить дозировку. Может, даже заменить таблетки на, скажем, инъекции. Лололошка вздрагивает и смотрит в это чёртово улыбающееся лицо. О нет. Нет-нет-нет, ну только инъекций ему не хватало! Если от таблеток он еще может отвертеться, то вот от лекарств внутривенно... Ему конец. –Н-нет, н-не стоит, всё не так уж плохо! Терапевт вздыхает, и в этом вздохе слышно раздражение. –По крайней мере, в этом есть необходимость, если ты исправно принимаешь свои лекарства. Ты ведь выпиваешь всё, что тебе выдают, да? –Я- –Не нужно. Ты ведь знаешь, что мы можем взять твою кровь на анализ, так? Просто чтобы проверить, есть в ней нужные вещества или нет. Чёрт. –Ты ведь понимаешь, что мы хотим помочь тебе? Что эти лекарства нужны, чтобы помочь тебе справиться с твоим недугом? –...Да, понимаю. –И что же, скажи, будет, если ты не будешь пить то, что тебе выдают? Лололошка чувствует внезапно растущий стыд. Будто он нашкодивший ребёнок, ей-богу. –...Эффект будет хуже. Врач кивает. –Вот умница. Я надеюсь, что ты правда всё понял. Пожалуйста, больше не саботируй своё лечение таким образом. Можешь идти. Лололошка поднимается, быстрым шагом доходит до двери и хватается за ручку. –Но, думаю, всё же стоит разок ввести препарат внутривенно. Просто на всякий случай. –Н-нет, – Ло резко разворачивается. Его трясёт. – с-слушайте, я правда, правда всё понял! В э-этом нет н-никакой необходимости.. –Медсестра зайдёт к тебе вечером. Ступай. Лололошка выходит за дверь, громко хлопнув, и, не дожидаясь медсестры, быстро шагает к своей палате. В голове панически вертятся мысли. Господи, лишь бы одна эта инъекция не лишила его разума. *** Дилан поглядывает на время, раздражённо стуча ногой. До назначенного времени ещё около семи минут, но он уже откровенно заколебался. Не столько ждать, сколько в целом пребывать на улице. А мог ведь в теплой комнате сидеть... Но нет. Шэрон, подруге бывшего соседа, внезапно понадобилось встретиться. Она не объяснила, зачем, но Дилан догадывается, что это связано с бывшим соседом. Но вот, наконец, на горизонте маячит знакомая красная куртка. Шэрон быстрым шагом идет в его сторону. Дилан поднимается со скамейки. –Привет, Шэр- Хлопок. Девушка отвешивает хлёсткую пощёчину. –Эй, какого чёрта?! –Ты совсем головой не думаешь, дубина?! Шэрон хватает Дилана за ворот кофты, подтягивая ближе, и сильно встряхивает. –Твой друг говорит, что в месте, куда вы его сбагрили, его не лечат, а натурально пытают, и что же ты делаешь? Правильно, ни на секунду не пытаешься поверить в правдивость его слов, а просто обвиняешь во лжи! Ладно ты в магию не веришь, но мог бы хотя бы принять во внимание слова о том, что его, мать твою, бьют током! А Дилан.. а что Дилан? Дилан закатывает глаза и раздражённо цокает. –Господи, он и тебе эту чепуху наплёл? И ты поверила? Он же очевидно бредит, с чего я должен- –Ах так?–Шэрон отпускает чужую кофту и отходит на шаг назад.–Тебе доказательства нужны? Вот. Смотри. Шэрон складывает руки в замок, закрывает глаза, бормочет под нос и... Внезапно начинает светиться. И исчезает. Всего на секунду растворяется в искрах света, чтобы появиться в метре от первоначальной точки. Дилан смотрит с неверием. Нет, ладно, не так. Он в ахуе. –Вот. Теперь веришь? Лололошка такой же, как я. Мироходец. Просто что-то отшибло ему память, из-за чего он не помнит, как пользоваться этим. И этот внезапный наплыв воспоминаний из той же оперы. Но сейчас это не важно, чёрт возьми. Шэрон вытаскивает листок, который ей отдал Ло. Дилан разворачивает, читает. Хмурится, перечитывает ещё раз. И ещё раз. Строки текста внезапно не укладываются в голове. Он бросил его. Накричал, нагрубил и бросил там, когда ему нужна была помощь. (Дилан от нарастающей тревоги не может дышать. Приходится даже сесть, чтобы не упасть.) –Блять. Чёрт возьми, что я... Дилан закрывает лицо руками. Чёрт-чёрт-чёрт. Вдох. Выдох. –Нам нужно вытаскивать его оттуда. Плевать, как. Шэрон кивает. –Да. Нужно. Но тебе, по меньшей мере, нужно будет зайти и извиниться за свой мудацкий поступок. *** –Послушайте, вы должны его выписать. Я понимаю, что мы сами сюда его доставили, но мы же хотим его вернуть. Дилан изо всех сил держится, чтобы не начать орать на врача. Уже добрых десять минут он пытается убедить его в том, чтобы Лололошку выписали. И... Не сказать, что особо успешно. –Вы же понимаете, что он нестабилен? Ему нужен надлежащий надсмотр и лечение, и если его этого лишить, он может что-то сотворить. –Я понимаю. И я лично готов взять ответственность за каждое его действие, если- Внезапно в дверь стучат. –Войдите! – Врач смотрит за плечо геймеру и расплывается в нехорошей улыбке. – Ахх, Лололошка, здравствуй. Проходи, мы как раз тебя обсуждаем. Дилан дёргается на чужое имя, оборачивается, впивается прямо глазами в глаза. И сердце проваливается куда-то в пятки. Господи. Лололошка перед ним – мертвец. Худющий, измотанный, с абсолютно неживыми глазами и холодным лицом. Дилан не удивится, если окажется, что где-то внутри он гниёт. Возможно, морально. Дилан едва держится, чтобы не разрыдаться, потому что это полностью его вина. Потому что он допустил это. Он подрывается с места за секунду, быстрым шагом доходит до тела у двери и сгребает в объятия. Самые тревожные, судорожные и нездоровые объятия в его жизни. –Прости. – шепчет он. Самым громким шёпотом, что когда-либо слышал Лололошка. Он извиняется и извиняется, но это больше походит на отчаянную молитву. На лихорадочный, удушливо-воющий бред. Лололошка не двигается долго. Минуту или две думает, что Дилан – ненастоящий. –Д... Дилан? Но обжигающий шёпот у самой шеи заставляет его поверить. Убедиться, что бывший сосед вполне настоящий, что он тут, рядом, извиняется и извиняется. И Лололошка цепляется дрожащими пальцами за ткань на чужой пояснице. Обнимает некрепко, потому что до сих пор боится, но с каждой секундой он смыкает руки всё крепче. –Мне жаль, Ло. Я должен был тебя послушать, но сейчас я правда собираюсь помочь, я заберу тебя, клянусь. – Шепчет он все более и более отчаянно. Момент обрывается кашлем. –Прошу прощения, что прерываю столь важный момент для вас, но не могли бы мы вернуться к обсуждению? Дилан вздрагивает и нехотя, очень нехотя, разжимает руки. Выпускает Лололошку, такого хрупкого и холодного, пахнущего лекарствами и гарью (блядский господь, он надеется, что ему кажется), но Лололошка не отпускает его. Напротив врача они садятся вместе. Прижавшись друг к другу, как к единственному спасению. –Итак, даже если вы возьмёте на себя всю ответственность за любые действия пациента, Дилан, – Врач сводит густые брови, перебирая какие-то бумаги. – ему всё равно будет необходимо наблюдаться у психиатра. Возможно даже продолжить медикаментозное лечение. Дилан телом ощущает, Ло дёргается. На его лице чистый ужас. Страх забитого, затравленного зверя. –Я... Понимаю это, да. Это ничего. – Геймер сжимает руку соседа, и тот впивается в нее ногтями. Его натурально трясёт. – Просто выпишите его. И всё. –Ох-ох-хо, – Врач посмеивается в кулак, поднимается с места, начинает ходить и шарить по полкам. – Не так всё просто, дорогой мой. Вам необходимо заполнить пакет документов, которые необходимо будет сдать... –Плевать. Просто скажите, что именно. –...и помимо этого, даже если вы сдадите всё сегодня же, мы не можем выписать вашего друга сразу. Нужна по меньшей мере неделя, карантин своего рода, чтобы мы убедились, что пациент не представляет серьезного вреда для вас и себя. Всё же, хоть ответственность и лежит на вас, нам не хотелось бы, чтобы пациент, скажем, убил кого-нибудь. Неделя. Господи, неделя, это слишком много, они ведь убьют его окончательно за эту неделю, выдадут гниющий труп, помахав ручкой. –Четыре. Сэр, умоляю, всего четыре дня, неделя – слишком много! Дилан чувствует, как паника его душит. Ей-богу, он готов душу продать, лишь бы скосить время пребывания. Врач вздыхает. Стопкой складывает листы на столе. –Хорошо. Четыре дня. Но если у нас появятся основания полагать, что он представляет опасность, мы будем вынуждены вам отказать в выписке и продолжить назначенное лечение. А теперь вы можете идти. Я бы хотел побеседовать с пациентом наедине. Дилан не хочет уходить. Дилан не хочет оставлять мироходца одного, не хочет больше бросать, просто-напросто боится, что за этот короткий разговор его отравят еще больше. Но он отпускает руку. И уходит. На дрожащих ногах и на грани истерики. Выходит за дверь и опирается на стену. Пытается дышать. Он ненавидит себя. Он ненавидит свое решение – не верить. Сомневаться. Из болезненного транса выводит скрип двери. И объятие. И дрожащие тонкие руки на его рёбрах. И сбивчивое дыхание у самого уха. И абсолютно пустые, безжизненные глаза. –Пожалуйста, забери меня. –Обязательно, Ло... Обязательно заберу. Дилан держит Лололошку так крепко и так пытается утешить-убедить-успокоить, потому что знает. Что бы не произошло за эти четыре дня, для Лололошки это будет адом. *** Это было отвратительно. Отвратительно, страшно, невыносимо. Его больше не били током. Нет, конечно нет, в этом больше нет необходимости. Вместо этого они решили колоть. Загонять иглы под кожу, вводя в тело пациента что-то, что связывало по рукам и ногам. Что бы там ни было, это не успокоительное, не снотворное и вряд ли что-то лекарственное. Это чертовы транквилизаторы, превращающие мозг в кашу, а тело – в неподвижную ловушку. Он был заперт в первый и третий день, буквально не мог шевелиться, лишь наблюдал, наблюдал, наблюдал и чувствовал, как теряет остатки сознания, как превращается в серую клейкую массу. Во второй день были осмотры. Много осмотров и проверок, и честно? Лололошка чувствовал себя препарированной лягушкой. Его распяли, вывернули наизнанку и рассмотрели его гнилое, червивое нутро под микроскопом. А в четвертый день к нему зашла медсестра с его вещами. Помогла переодеться, выпроводила до стойки регистрации и распрощалась. У стойки его ждал Дилан. Дилан, весь на нервах, готовый сорваться с места в любое чертово мгновение или перегрызть здесь любого сотрудника. Но, завидев Лололошку, он едва смог сделать шаг. За ним ещё один. И еще один. Он едва смог поднять руки, чтобы обнять мироходца. Обнять так осторожно, будто он от малейшего касания рассыпется. Лололошка не смог поднять руки вовсе. Не осуждайте его, он едва мог двигаться. Дорога домой прошла в тумане. Как и вечер вне больничных стен. Ночь же запомнилась четко. Такое трудно забыть. К нему вернулись кошмары. Но не о прошлом, нет, прошлое густой липкой дымкой скрылось глубоко на задворках его разваливающегося разума. Ему снился кабинет. Крепкие кожаные ремни, режущие кожу. Руки санитаров, прижимающие к креслу. Нарастающий белый шум в пальцах, мышцах, венах, зудящее электричество глубоко-глубоко под кожей, жужжащий насекомыми ток под черепом. Он просыпается с воем, с сжатыми легкими, с тошнотой, что у горла плещется и запахом гари у висков. Ему мерзко-мерзко-мерзко, но всё что он может – биться в конвульсиях, потому что тело свело болезненной судорогой, цеплять пальцами одеяло и орать во всё горло. Мгновение – и его обвивают руки. Не крепкие, как у санитаров, а тонкие, заботливые и тревожные. Они бегают по всему его телу, гладят, сжимают за пальцы, мягко трясут и покачивают, пытаются задёрнуть назад в реальность. Дилан рядом, до чёртиков перепуганный, шепчет ему утешения в самое ухо, "чшшш"-кает, гладя по спине, напоминает дышать и прижимает к себе крепче. Никто из них не мог до самого утра уснуть. Они так и просидели рядом друг с другом в тревожных объятиях. От лишних глаз соседей их спасли лишь достаточно толстые стены и их крепкий сон. А потом это повторилось. Ещё раз, и ещё раз, снова зуд и щёлканье электричеста под кожей, и искры в глазах, и боль, и чёртовы кожанные ремни, и- На третий день Дилан сдвинул их кровати и стал засыпать вместе с Ло. Это, казалось, должно было облегчить кошмары мироходца, но... Нет. Не облегчило. Ему снилась не только электротерапия. Ему снились лекарства. Горький привкус на языке, от которого туманило разум. Ему снились медсёстры с нежными оскалами, которые загоняли под кожу иглы с жидким параличом. Ему снилось, что он заперт внутри своего гниющего заживо тела. Ему снился врач, что говорил-говорил-говорил и каждое слово всё больше и больше ломало и оплетало его, словно сеть. Эти сны он ненавидел даже больше. И это продолжалось месяц. Чёртов месяц тумана в голове, рвущих душу кошмаров и бессонных ночей. Месяц он спал в лучшем случае пару часов за ночь, пока остальную часть ночи бился в истерике. Дилану тоже было нелегко. Ему было больно и страшно видеть соседа таким, но страшнее было от мысли, что было бы, если бы он не пришел за ним. Что было бы, если бы Лололошка вышел после полного лечения? Был бы он до сих пор человеком, а не улыбчивой бездушной болванкой? (Дилан видел других пациентов. И он едва мог назвать их живыми. Хотя и Лололошка, худой и болезненный, сам почти не похож на живого.) А в один день Дилан застаёт соседа с ножом в руках. По его предплечьям расползаются тонкие красные полосы, на которых кровь собирается мелкими каплями и скатывается вниз. Его лицо пустое и нечитаемое, но стоит Дилану подойти, осторожно обнять за плечи и вытянуть из дрожащих пальцев нож, и Лололошка срывается. Всхлипывает со всей болью, что таится в его истерзанном теле, цепляется пальцами за ткань кофты и плачет. Так отчаянно и горько, что у Дилана сердце кровью обливается. –Я так больше не могу, Дилан. – Хрипит Лололошка, и геймер понимает: хватит. Он должен найти соседу помощь – настоящую помощь – и вытащить его. Потому что так продолжаться не может. Дилан помогает соседу с обработкой и перевязкой, после чего долго-долго сидит рядом на кровати и гладит. Лололошка уже даже почти не дрожит. Это точно не первый раз, когда Лололошка вредит себе. Точно нет. Дилан видел шрамы. Куда более новые, чем те, что были до попадания в больницу. –Как давно ты...? –Почти две недели. Я правда старался не прибегать к этому, сдерживать себя, но... Лололошка не находит, чем закончить фразу. Каждое слово встает осколком стекла поперёк горла. –Тебе нужно обратиться к терапевту. Я имею в виду... К другому. Не к одному из тех, что в больнице. Я понимаю, что это оставило на тебе след, но тебе нужна помощь. –А поверит ли терапевт в то, что я расскажу? Уже ведь было такое, что из-за моих чересчур "сюрреалистичных" слов мне поставили серьезное расстройство с крайне сомнительным способом лечения. Я не хочу, чтобы это повторилось. Дилан вздыхает. Ему больно осознавать, что из всех возможных специалистов они наткнулись на тех, что калечат, а не лечат. –То, что произошло в больнице это... Не норма. Так не должно было быть. Даже если тебе ставят серьёзный диагноз. Честно, я удивлен, что они вообще до сих пор работают.. с таким отношением к пациентам. И мне правда жаль, что так вышло, и что я не поверил и не забрал тебя раньше, но, клянусь, – Дилан делает акцент, прижимая Лололошку к себе крепче. – Я не позволю чему-то из этого повториться. Мы найдем хорошего терапевта, он поможет тебе с кошмарами и с... вредом себе. И, быть может, с чем-то, что ещё будет тревожить тебя. Лололошка вздыхает, льнет ближе. У него глаза от недосыпа слипаются, зевок наружу рвётся. –К слову, что... Что насчет твоего прошлого, Ло? Раз уж это правда, ты.. помнишь что-то? Сонливость как рукой смело. Ло вздрагивает и цепляется за чужую руку. Дилан сжимает ее в ответ. –Оно.. туманное. После "лечения" я едва могу что-то вспомнить, да и вообще, теперь, после всего этого мне кажется, что всё оно ненастоящее. Что я правда всё это выдумал. –Ох. –Но сейчас то, что я помню, не кажется мне столь ужасным.. даже если я разрушил чьи-то жизни. Мне кажется, что у меня просто не было выбора. Но тогда, когда я всё вспомнил, этого было слишком много, и я просто- –Не выдержал. –...Да. Виснет тишина. Дилан осторожно тянет мироходца на себя, укладываясь на спину, накрывает его одеялом. –Попробуй поспать немного, хорошо? А завтра попытаемся разобраться с помощью. Лололошка утвердительно мычит, успокоенный чужим теплом и словами. Удивительно, но уставший разум решает щадить измученного первокурсника и не окунает в кошмары глубже простого белого тумана. Ему, наконец, удаётся хоть немного поспать. *** Дилан начинает поиски. Правда старается, чтобы найти подходящего врача для друга, консультируется с Шэрон, даже оплачивает сеансы. И, спустя пару сменённых врачей, всё же находит. Милейшая психиатр-терапевт, Линда. Очень чуткая, внимательная, правда настроенная помочь. Лололошка даже довольно скоро проникся доверием к женщине, хоть и подбирал слова с осторожностью. И всё, казалось, пошло на поправку. Лололошка стал ходить на сеансы, и, казалось, с каждым последующим становился всё менее напряженным. Но кошмары не уходили. Лололошка больше не подрывался с воплем, лишь задушенными вздохами, но от этого не сильно легче. И порезы, казалось, не сходили. Дилан ни разу не ругался, лишь помогал обрабатывать, снова, снова, снова, и даже пытался искать менее разрушительные варианты. Но это не помогло. Лололошка, разумеется, обсуждал и эту тему с Линдой. Было лишь вопросом времени, когда ему назначат лекарства. Успокоительные, снотворное, антидепрессанты. И Лололошка даже пил их, потому что правда хотел, чтобы стало легче. Сдерживая растущую панику, тошноту и дрожь в руках от горького вкуса, он пил. Хоть каждый раз и было желание выплюнуть, спрятать, пропустить прием. Но он понимал, что это лишь его выбор: пить или не пить. Никто не будет проверять и заставлять пить насильно. И это ради его блага. ...Одна лишь мысль об этом заставляет тревожно согнуться пополам, задохнуться, вспомнив слова больничных терапевтов. Все они говорили, что это ради его блага. Все лекарства нужны ему, чтобы помочь. Все процедуры нужны, чтобы помочь. Они никогда не говорили этого об электричестве. Они в целом всегда делали вид, что никто и никогда не бил его током. Что он всё выдумал. Может, он правда всё выдумал? Может, он правда сумасшедший? ...Нет. Нет, это всё точно было. Ведь у него остались кошмары, остались воспоминания, и что самое важное – следы от ремней сошли лишь недавно. И всё же... Что-то со всем его нынешним лечением было не так. Лекарства понемногу начинали действовать, это правда, он стал куда спокойнее, а ко сну прибавилась пара часов, но... Но чувство внутреннего разложения никуда не ушло. Страх, что он останется в этом состоянии препарированной лягушки, давил всё больше с каждым новым сеансом. Лололошка шёл на поправку. Но что, если своё выздоровление он сам себе внушил? *** –Скажи, Лололошка, как ты себя сегодня чувствуешь? Он снова на приёме. Лежит на мягкой белой кушетке, хоть это совсем не обязательно, держит руки на груди, словно покойник, и обдумывает всё, что хотел бы обсудить. Всё, что его беспокоит. Он окружён бирюзовыми стенами и жёлто-оранжевой мебелью. Лишь эта белая кушетка и такой же белый стол выбиваются из общей атмосферы. Лололошку пугает белый цвет. Он пахнет стерильностью и лекарствами, и вызывает у него тошноту и головную боль. Благо, в кабинете стоит сильный цитрусовый аромат, который не позволяет концентрироваться на этом запахе. На этом ощущении. Стены кабинета стали ему почти родными. –Линда. – игнорируя вопрос обращается он. –Да? –Скажите... Я иду на поправку? Моё, мм.. лечение, оно продвигается? Линда выглядит обеспокоенной сим вопросом. Она наконец перестает перебирать документы на столе и садится у кушетки. –Твой случай очень тяжёлый, но я определённо вижу прогресс. А почему ты спрашиваешь? Лололошка нервно теребит края рукавов и кусает нижнюю губу с внутренней стороны. –Нормально ли, что я не чувствую улучшений? Он отвечает вопросом на вопрос, потому что не знает, как отвечать, не переводя тему. Он будто... Пытается держать контроль. Вести диалог в нужное ему русло. –Это... Кхм. Да. Такие ситуации в тяжёлых случаях – не редкость. Многие пациенты даже спустя долгие месяцы, а порой и годы лечения не видят света. Терапия это тяжёлая работа, в которой главное – продолжать бороться. –...А что делать, если сил на борьбу не остаётся? Разговор звенит стеклом. Напряжение в воздухе можно ощутить кожей. Запах апельсина становится удушливее. –Говорить об этом, Лололошка. Не прятать внутри, а обсуждать с терапевтом. И не только это. Всё, что тебя тревожит, стоит прорабатывать. Только так можно добиться результата. Линду, кажется, тоже душит напряженная атмосфера. Поэтому она со вздохом встаёт и ставит чайник. Это нередкое явление – они часто пьют чай во время сеансов. –Знаешь, Лололошка, если ты чувствуешь в этом необходимость, мы можем увеличить количество сеансов в неделю. И, хоть это немного непрофессионально, но я могу дать тебе свой личный номер, не рабочий, чтобы ты мог звонить по экстренным случаям, если тебе станет хуже. Я не хочу, чтобы ты оставался с этими чувствами наедине. Лололошка понимает, что каждое её слово – всего лишь врачебное обязательство. Но всё равно на душе становится легче. Врачам в больнице было плевать на его чувства. –...И, возможно, нам придётся сменить некоторые лекарства или дозировку, если они не дадут должного эффекта. Лололошку как током прошибает. Дыхание сбивается, и он чувствует, как мокнут глаза. –Не надо.. н-не надо ничего менять, всё, всё и так неплохо работает- Линда, ощутившая перемену в поведении пациента, мгновенно оказывается рядом и приподнимает Лололошку, придавая тому сидячее положение и беря за руки. Она, возможно, непозволительно близко для врача, но это её способ успокаивать пациентов. К тому же, рабочий. –Лололошка, дыши. Всё в порядке, мы не будем менять ничего без необходимости. Линда знает обо всём, что было в больнице, разумеется. Лололошка рассказал ей об этом на первом же сеансе. И всё же она не думала, что слова о смене дозировки могут стать триггером. –Всё хорошо, давай, вдыхай и выдыхай... Молодец. Ло с трудом восстанавливает дыхание, крепко держа женщину за руку. Вдох. Выдох. Вдох. –Простите. Выдох. –Ничего страшного, моя оплошность. Линда, убедившись в том, что Лололошка в порядке, встаёт и отходит к столу, а возвращается с кружками чая в руках. Ставит их на кофейный столик у кушетки, одну двигая к парню. –Давай начнём сеанс. С лекарствами разберёмся позже. *** У Лололошки опускаются руки. Он пьёт лекарства, он ходит на сеансы, он делится тем, что его беспокоит... Но лучше не становится. Он до сих пор гниет изнутри. Он до сих пор напуган и у него кончаются силы. Линда говорила, что это нормально. Линда говорила, что нужно лишь продолжать работать-работать-работать, и рано или поздно всё наладится. Но Лололошка устал. Устал от мыслей, от кошмаров, от постоянной паники от приема таблеток, от тумана в голове. Он устал чувствовать себя мёртвым, будучи живым. Живым... Жив ли он на самом деле? Возможно, нет. Это многое бы объяснило. Обычно, Лололошка прикладывается к ножу, когда душевная боль становится нестерпимой. Невыносимой. Удушающей. Но сейчас он кромсает руку по другой причине. Он хочет видеть кровь. Свою кровь, вытекающую из ран. Он хочет убедиться, что чувствует боль. Он хочет убедиться, что жив. Лололошка сжимает нож, прислоняя к коже. Ведёт осторожно, острое лезвие рассекает кожу едва-едва. Всего на мгновение он задумывается о том, чтобы надавить сильнее. Но сознание цепляется за эту мысль. Впивается когтями и ржавым гвоздем вбивает под корку. "Давай. Надави сильнее. Сделай порез глубже, перережь вены и артерии. " "Давай." "Убей себя." Лололошка роняет нож. Тот со звоном падает в раковину, эхо отбивается от стен. Ноги его не держат, и он валится на пол, сгибаясь к коленям. Он в ужасе. Он хочет рыдать, но из горла рвутся лишь задушенные всхлипы. Он обнимает себя за плечи, пачкая кровью толстовку. Мозг, вбросивший эту мысль лишь на секунду, теперь бьётся в истерике и крутит-крутит-крутит эту мысль. Что, если так будет лучше? Что, если так его страдания прекратятся? Что, если он никогда больше не увидит света? Кажется, он погрузился в истерику настолько глубоко, что не услышал, как постучали в дверь. Не услышал, как спросили, можно ли войти. Не услышал, как извинились и зашли. В себя он приходит лишь потому, что его трясут за плечи, а после, стоит ему обратить на пришедшего внимание – это оказывается Дилан, – тянут на себя и крепко прижимают. Дилан шепчет что-то успокаивающее, но Ло не слушает. У него в ушах кровь стучит. Дилан пытается говорить с ним, но Ло не слышит. У него в голове лишь одна мысль. Он собирался убить себя. Он думал о том, чтобы перерезать вены прямо здесь и сейчас. Он старается не вспоминать, но чем больше он пытается забыть эту мысль, тем сильнее она въедается ему в череп. Мысль о самоубийстве селится в его сознании крепко и основательно крохотным зёрнышком. *** –Ло... Что произошло? Дилан хмуро оглядывает мироходца, который до сих пор трясётся. Он не злится, это беспокойство. –Я... Он не может сказать. Он не хочет говорить. Слова встают в горле комом. Дилан тянет мироходца на себя и прижимает к груди. Мягко гладит дрожащую спину. Лололошка мыслями уходит в туман. Выпадает из реальности так сильно, что теряет нить диалога. О чём они говорили? –Почему ты не сказал, что тебе снова плохо? Потому что ему всегда плохо. Потому что он не может вечность затягивать других в этот омут. Потому что... –Потому что это... Другое. –И всё равно, ты мог сказать. Ты же знаешь, что я тебя выслушаю. И что он должен сказать? Что не чувствует себя живым? Что каждый день разлагается изнутри? Что просто хотел убедиться, что сердце внутри качает кровь, а не черный зловонный гной? –Я думал о том, чтобы убить себя. Он говорит совершенно невпопад. Мимо нот. Дилан перестаёт гладить по спине и напряжённо замирает. –...Что? Ло только понимает, что ляпнул. Он собирается оправдаться, отмахнуться, но горло сводит судорогой. Его с новой силой трясёт. Плотина, что он выстроил за последние минуты, с треском ломается. –Т-только что. Я п-порезал себя для того, чтобы у-убедиться в том, что- что я всё ещё живой, что я не ходячий труп, н-но когда я делал это, я подумал о том, что мне стоит убить себя, чтобы не мучить ни себя, ни в-ва- Дилан стискивает Лололошку так крепко, что тот перестаёт дышать. Хотя, возможно, он просто задыхается от растущей истерики. –Л-ло... И всё. И слов не находится. Всё, что они оба могут теперь – рыдать и задыхаться. Как позорно. –Л-ло, прошу тебя. Не надо. Всё будет х-хорошо, ты справишься с этим, всё п-пройдёт.. –Я знаю. – говорит он тихо. – Я знаю, и это просто мысль, и я... Н-не хочу умирать. Мне страшно умирать на самом деле. –Пообещай, что не станешь убивать себя. Слова застревают в горле. Он не может. Он не может сказать это Дилану, глядя в глаза. Он не может, не может, не может- –...Обещаю. Лжец. Какой же он Лжец. С самого себя мерзко. –Д-давай я приготовлю тебе что-нибудь, и ты позвонишь Линде, хорошо? Быть может, она запишет тебя на "внеплановый" сеанс, или, хотя бы, скажет, что сейчас с этим делать. И, разумеется, Лололошка звонит. И записывается на сеанс. И говорит о том, что думал о самоубийстве. И, разумеется, ему меняют лекарства на более сильные. Как бы его не корёжило, он понимает, что это необходимо. И с каждым последующим сеансом и каждой принятой порцией таблеток, мысль о самоубийстве задвигается всё дальше и дальше. Но не уходит. Она даёт корни, что впиваются в мысли. Медленно разрастается паразитом, захватывая разум. Мысли о самоубийстве никуда не исчезают. Лололошка просто учится с ними жить. Может, в один момент ему удастся обмануть самого себя в том, что он в порядке. *** Это не работает. Ничего не работает. Лечение не имеет смысла, лекарства, которые меняют уже по третьему разу, не дают никаких результатов. Он разваливается и трескается, гниёт изнутри и тонет всё больше и больше. Он так устал. Ему говорят, что он идёт на поправку. Но почему, почему, чёрт возьми, он не чувствует себя лучше? Самообман не помогает тоже. Лололошка в какой-то момент не замечает, как о своем состоянии начинает лгать не только самому себе, но и Линде. И Дилану тоже. И всем вокруг. Может, если он будет соответствовать каждому "я вижу улучшения", ему и в самом деле начнёт становиться лучше? (Нет.. нет, конечно нет. Это так не работает. Но Лололошка уже и сам не понимает, что должно работать, а что нет.) Он улыбается соседям, он улыбается Дилану, он день за днём натягивает маску "я в порядке, мне правда становится лучше", и... Это не спасает его от кошмаров. И от чувства гниения не спасает тоже, но... Ему удается не думать об этом. В течение дня разлагающие душу мысли просто уходят на задний фон. Они скребут мозг, но недостаточно сильно, чтобы достучаться до него. Каждую гадкую мысль днём удается игнорировать. Но ночью, когда шум вокруг стихает и он остаётся наедине с собой, это всё обрушивается на него с большей силой, чем обычно. Не то, чтобы он ещё не привык к кошмарам. Лололошка упускает момент, когда оказывается прижат к стене собственным сознанием. Крохотная мысль о смерти, от которой он отгородился, разрослась настолько, что теперь он оказался зажат в угол. Что бы он не делал, чудовище в его голове толкало его к краю. Подкидывало фоном мысли, от которых хотелось выть. "Ты так неблагодарен, Лололошка." "Тебе стоит прилагать больше усилий, чтобы исправить свою жизнь." "Ты так жалок. Ты так разбит и сломлен, что на тебя смотреть противно." "Люди вокруг делают слишком много, чтобы вытянуть тебя. А ты закапываешь себя ещё глубже." "Другим станет легче, если ты перестанешь тянуть их за собой своей беспомощностью." Нет, он не должен, он обещал не убивать себя, никому не станет легче. Дилан переживает за него. Он Дилану важен. Важен ведь? "Он просто чувствует себя виноватым за то, что сломал тебя." В голове волей-неволей всплывает диалог из больницы, когда Дилан уличил его во лжи. В бреде сумасшедшего. Хотел ли Дилан и правда помочь ему, когда во время приступа его отправили в это заведение? Действительно ли он не знал, что там происходит? Может, он просто искал повод избавиться от безумного соседа? Нет, нет, он не стал бы... Не стал, правда же? Сомнения оплетают его, душат, давят, топят, и с каждым днём, подстрекаемый собственным сознанием на сведение счётов с жизнью, Лололошка решает: хватит с него. Он не справится. Он не выдержит больше. Он не сможет, держа в руках нож во время готовки или стоя на краю дороги, слышать от самого себя почти приказное "Давай. Сделай это." Он сделает это сам. Он закончит это всё, не слушая голос в голове. Лололошка знает, что это будет больно для других, ведь о нём так беспокоились (он внушает себе, что беспокоились), и знает, что в аду гореть будет за то, что солгал. Но так будет лучше. Они справятся с горем и смогут наконец двигаться дальше. И, быть может, в один день они смогут его простить. *** Первым делом он берётся писать записку. Он не хочет, чтобы его соседи, а тем более Дилан, винили себя. Но больше он хочет высказаться. Выблевать эмоции, что так долго разлагались в нём, на листок бумаги. Лололошка смотрит на лист. На с десяток судорожных строк, где он буквально вопит о своем состоянии, и... Это не то. Это слишком много, это нельзя показывать, это нельзя видеть другим. Он переписывает эту чёртову записку снова, и снова, и снова, комкая листы и сбрасывая их в ящик. Плевать, если найдут. Ему нужен хороший чистовик, который он сможет оставить на видном месте. Всё остальное не важно. Он вновь строит то, чего нет. Показывает то, кем не является. Конечный итог содержит краткие "дело не в вас", "я облажался" и "мне жаль". И, возможно, даже здесь он соврал. Плевать. Почему он вообще так заморачивался? Часом икс он выбирает ночь того же дня. Он мог бы покончить с собой, когда никого не будет в общежитии, но... ...но... ...у него нет оправдания. Днём он завершает дела: раздаёт оставшиеся заказы, недолго гуляет с Шэрон, максимально избегая вопросов о своем состоянии, и весь остаток вечера просто бродит по территории общежития. Хотел бы он сам себя отговорить. Но всё, что он получит – больше мучений и небольшую отсрочку. Поэтому, дождавшись, когда все уснут, Лололошка выскальзывает на чердак, прихватив с собой нож. Сердце колотится где-то в горле, и всё больше его одолевает сомнение. Стоит ли? Неужели он правда ничего, ничего не может сделать? Может... Наверное. Но у него просто не осталось сил бороться. *** Дилан каждой клеткой тела ощущал, что что-то не так. Не так с Лололошкой. Весь день он вёл себя слишком нервно и забито, больше, чем обычно. И всю неделю до он казался разбитым и уставшим больше, чем обычно. Каждая улыбка была вымученной и натянутой, каждое действие – неуверенное и скованное. Лололошка пытался спрятать боль и изнеможение за бетонной стеной, колючей проволокой и плакатами "я в порядке". Даже если эти чувства лились через край и распирали его. Дилан пытался поговорить. Но получал лишь пространные "устал" и "мне тяжело, но всё в порядке". Из него клещами информацию не вытащишь, поэтому всё, что оставалось–наблюдать. И по возможности–ловить. Лололошка спешно выполняет дела на фрилансе, необычно-бодро, весь день шатается где-то вне общежития, хотя до этого едва ли покидал комнату. И что пугает Дилана больше всего – в течение дня, каким бы нервным и напряженным ни был сосед, он улыбается. Пусто, искусственно, но улыбается. Уголки губ всё время дрожат, будто Ло вот-вот сломается. И он ломается. Ни с того, ни с сего, посреди вечера подходит к его кровати, наваливается и... ...Обнимает. Слабо, будто из последних сил. Его трясёт, и Дилан слышит всхлипы, которые сосед изо всех сил сдерживает. –Эй... Эй, ты чего, Ло? Что случилось? Дилан, конечно же, сжимает мироходца в объятиях, как можно больше подтягивая парня к себе, и утешающе гладит по спине. Зарывается пальцами в волосы, которые изрядно спутались. А Лололошка и слова выдавить не может. Плотина, сдерживающая всё, что накопилось, трещит и ломается, и всё, что он может – сдавленно рыдать, цепляясь пальцами за ткань одежды. Он напуган. Дилан не понимает, почему, но от этого и ему становится страшно. После того, как Ло смог успокоиться, всё, что он сказал: "Прости. Сегодня был тяжёлый день." А потом ушёл. Не сказав больше ни слова за весь вечер. Ночью Дилан не смог заснуть. Ему казалось, что вот-вот случится что-то непоправимое. Что-то страшное. Поэтому шорох одежды заставляет дёрнуться, напрячь слух. Лололошка тихо встаёт, что-то берёт в ящиках и исчезает за дверью спальни. В свете луны Дилан видел блеск ножа. Он подрывается следом. Лололошка быстрый, поэтому, когда Дилан выходит из блока вслед за соседом, Лололошка уже поднимается по лестницам. Он идёт на чердак. Зачем он идет на чердак? Все сигналы в голове геймера бьют тревогу, и он взлетает вверх по лестнице следом. Открывает дверь, проходит по коридорам чердачных помещений и находит его. Лололошка стоит напротив окна, повернувшись к нему спиной. Свет луны мягко очерчивает его силуэт, и в полумраке мироходец выглядит почти таинственно. Раздается тихий смешок. –Ха... Так и думал, что не смогу пробраться скрытно. Ло поворачивается. В его руках блестит нож, а взгляд его, не скрытый очками – совершенно пустой. Мёртвый. Лололошка выглядит как мертвец. Дилана прошибает холодный пот. –Что ты- –Я устал, Дилан. Я не могу так больше. Улыбка, что держалась весь день, сползает с лица. В уголках глаз, затянутых мутной дымкой, скопились слёзы. –Ло.. Ло, отдай нож, пожалуйста, тебе не нужно- –Дилан. Свое собственное имя гремит выстрелом. Оглушительно, хотя Ло и сказал это дрожащим шёпотом. –Мне жаль. Но я правда больше не могу. Сеансы не приносят результатов, что бы там не говорила Линда. Таблетки не действуют, и всё, что я получаю – головокружение и панику. Я чувствую, как разлагаюсь изнутри. Каждое мое действие сопровождается мыслями о том, чтобы убить себя. Просто... Закончить мои и ваши мучения. У Дилана сердце уходит в пятки. Всё это время... –Но ты же.. т-ты же говорил, что тебе лучше, и- –Я лгал, Дилан. В первую очередь, самому себе. Я не чувствовал никаких улучшений, поэтому пытался убедить себя, что мне лучше. И убеждал в этом и других. –Я не понимаю. Почему, зачем ты... Мы же могли что-то изменить! Сменить врача или, я не знаю... Лололошка срывается. Он хрипит от недавней истерики, но всё равно звучит громко и надрывно. Нож в руке опасно поблёскивает. Он на грани психоза. Он в шаге от того, чтобы всадить нож себе в горло. –Да потому, что я безнадёжен, Дилан! Сломанный мироходец с дырой в голове и с сгнившим сердцем. Я разрушил сотни, быть может, тысячи жизней, и многих я даже не помню! Знаешь, что-то в моей голове говорит мне, шепчет, что я не только разрушал, но и спасал... И я даже помню. То, за что меня можно было бы окрестить героем. Но знаешь что? Лололошка оказывается близко слишком внезапно, буквально в шаге от Дилана. Его глаза блестят сталью. Во взгляде, совершенно неживом, отражается что-то безумное. Одержимое. Хоть голос у Ло и охрип, он все равно срывается на повышенный тон. –Я чувствую, что это ни в какое сравнение не идёт с тем, что я уничтожил! Каждую ночь вместе с воспоминаниями о лекарствах, электричестве и том, что они так яро называют "лечением", приходят и воспоминания, которые зарыты так глубоко, что даже в момент, когда я всё вспомнил, я бы не смог добраться до них. Это что-то отвратительное. И страшное. Что-то, что я короткими урывками могу разглядеть лишь во снах. С губ мироходца спадает смешок. –Я чудовище, Дилан. Чудовище, которое не заслуживает ничего, кроме истребления! Если я продолжу жить, как думаешь, кровь скольких невинных останется на моих руках? Кровь, о которой я совершенно забуду? Он безумен. Он совершенно не в себе, опасно размахивает ножом и давится собственной совершенно обречённой улыбкой. Дилан не может двинуться с места. Он хочет, правда, чтобы сделать хоть что-то, отобрать нож, или повалить соседа, и скрутить, и позвать на помощь, и- Он парализован. Как тогда. Когда Лололошка пытался убить себя. Иронично, не так ли? Но тогда рядом с ним были люди. А сейчас их нет. –Знаешь, Ди, – безумие с чужого лица спадает, оставляя место лишь какой-то удушливой тоске. Однако он всё ещё улыбается. Куда мягче, чем до этого. Но Дилану страшно всё равно. – Если ты правда хочешь всё исправить, правда хочешь мне помочь... Ты можешь. Его голос срывается на последних словах на высокие ноты. Его руки дрожат, сжимая нож, его всего трясёт. Лололошка сам напуган до чёртиков. Но он всё равно подходит вплотную. И вкладывает в бледные ладони нож, направив на себя лезвие. Накрывает их своими и сжимает крепко, контролируя направление. Острие замирает на уровне шеи. –Давай. Времени на принятие решения – меньше секунды. И Дилан не укладывается. Мешкается в удушливом замешательстве и лишь мелко мотает головой, пытаясь выдавить хоть что-то. Лицо Лололошки кривится разочарованием и раздражением. –Какая жалость. Ло дёргает на себя чужие руки, делая шаг вперёд. Он чужими руками вонзает нож себе в шею. Под остреём рвутся вены и мышцы, ломается с хрустом гортань. Нож пронзает плоть, оставляя начинающую кровоточить рану. Мироходец смотрит Дилану прямо в глаза. Не мигая. Давит болезненные, рвущиеся из горла, хрипы. Жизнь стремительно покидает его, но из последних сил он дёргает за ладони ещё раз, рассекая горло. Кровь стремительно заливает пол, одежду, руки, хлещет из перерубленных артерий. Руки Лололошки обмякают, колени подгибаются, и он бессильно валится на пол. Нож остается в его горле. На полу расплывается алая лужа. Дилан не может дышать. В горле встал ком. Его трясёт. Нет, нет, нет, что... что он только что натворил? Он убил его. Своими руками прикончил друга, ещё тогда, в комнате для встреч. ...А может, раньше? Может, ещё когда Лололошка всё вспомнил, он был обречён на смерть? Дилан не знает. И не узнает никогда. Да и какая, в целом, разница? Уже слишком поздно. Он падает на коленки, пачкая их в ещё не остывшей крови, пытается зажать рану рукой, шарфом, хоть как-то остановить кровь... –Л-ло.. Ло, н-не смей... Н-не смей умирать, ты, слышишь?! Не надо.. Взгляд сталкивается с чужим. Мутным и безжизненным. Дилан чувствует, что его вот-вот вырвет. Дрожащей рукой он достаёт из кармана телефон, чуть не роняя. Продолжая зажимать кровоточащую рану, он набирает скорую. Он знает, что они не помогут. Он знает, что Ло мёртв. По его вине мёртв. От его рук. Но он всё равно, захлёбываясь всхлипами, говорит. –Зд-драв-ству-уйте.. мой друг только.. т-только что п-перереза-ал себе горло.. Дилан пытается выдавить из себя хоть что-то. Адрес, обстоятельства, что угодно. Но всё, что слышит диспетчер скорой – это душераздерающие, полные отчаяния рыдания, срывающиеся в вопли. *** Дилана нашли на чердаке. Рядом с телом его соседа по комнате. Бывшего соседа. Старшекурсник держал его в своих руках, обнимая, и не прекращал плакать. Он гладил его по волосам, что спеклись от крови, взгляд был направлен в пустоту. Парень выглядел абсолютно опустошённым. И отдавать остывшее тело друга не собирался: кричал, глядя совершенно безумно, сжимал и вырывал погибшего из рук врачей, хоть и сам вызвал скорую. В больницу доставили двоих. Мальчишку, совсем молодого, который перерезал себе горло, и парня постарше в состоянии нервного срыва. А дальше – туман. Мрак беспамятства для Дилана, липкий холодный кошмар. Кошмар, пахнущий кровью. Допрос врачей и полиции – пытка. Они заставляли вспоминать то, что и так въелось в память. И отплёвываться кровавыми сгустками на лист бумаги. Похороны – непрерывный плач и очередная истерика. Право, Дилан был готов сигануть в могилу вслед за гробом. Его соседям пришлось его держать под руки, чтобы не упал и не прыгнул. И что бы они не делали – геймер оставался безутешен. Он заперся в комнате, толком не ел и не пил, не прикасаясь к еде, что приносил Карл. И ночью он едва мог уснуть. Кровавая сцена снова, и снова, и снова всплывала перед глазами, отчего Дилан раз за разом валился с кровати с криком. Находиться в комнате одному было невыносимо. Но более невыносимым было видеть то, что осталось от Лололошки. По его просьбе вещи унесли в одно из подсобных помещений. Легче не стало. Комната стала казаться совсем-совсем пустой. Безжизненной. Безжизненным стал и Дилан. Но теперь он понимал. Прекрасно понимал, почему Лололошка сломался. Его, Дилана, подкосила лишь одна смерть. Одно короткое действие, которое он почти не контролировал, но которому свидетелем стал. А Лололошка нёс на себе сотни не просто человеческих жизней, но и разрушенных миров. Даже если Дилан не хотел в это верить, не хотел думать о том, что сосед, которого он так долго пытался вернуть "к жизни" был тем чудовищем, которым себя считал, факт оставался фактом. Легче от осознания, что он "остановил чудовище" не становилось. Потому что плевать ему было и на чужое прошлое, и на другие вселенные... Мысли становились невыносимыми. Оставаться в живых было невыносимым, но Дилан понимал: он не имеет права на смерть. Он не имеет право на лёгкий конец. Но с каждым пережитым месяцем, которые слиплись в одну серо-бурую массу с кровавыми сгустками, с каждым кошмаром, что выгрызал дыры в черепушке, с каждой "ты разрушил его жизнь." мыслью, которая роилась в голове, Дилан понимал, что больше так не может. Хоть ему и назначили сеансы психотерапии, он понимал: это бесполезно. Пережить, оправиться и двигаться дальше это то, чего он совсем, совсем не заслуживает. Поэтому он отчисляется. Забирает все документы из университета лишь спустя несколько месяцев, хоть и не посещал занятия с самой смерти Ло. Ему стоило уехать раньше. Не висеть мёртвым грузом у соседей, не напоминать о случившемся одним своим видом. За неделю до съезда он распродаёт и раздаёт свои вещи. Говорит: "Я хочу уехать. Уехать, забыть и начать жизнь с чистого листа. Здесь я оставаться больше не могу." Он очевидно врёт. Врёт, потому что ничего он забывать не собирается, врёт, потому что "новой жизни" совершенно не заслуживает. Он понимает, что своим поступком причинит боль друзьям. Также, как это сделал Лололошка. Быть может, его родне тоже было бы больно. Да только у Дилана нет никого. Утром последнего дня своей жизни он прощается со всеми и впервые за долгое время завтракает со всеми. От горького кофе и сладких оладьев тошнит. Но он терпит. Соседи понимающе кивают, хлопают по спине, говорят, что верят, что всё наладится. Рано или поздно. Дилан не верит уже давно. Но ничего не говорит. Парни покидают блок, прощаясь, и он остаётся один. Последний раз позволяет себе задержаться в комнате, остановиться взглядом на кровати, на которой... Спал сосед. Трясся от кошмаров и просыпался в холодном поту. Дилан поджимает губы и выходит, закрывая дверь. На спине – рюкзак со всем необходимым. Он не хочет, чтобы его нашли раньше, чем его тело начнет разлагаться. Поэтому он уезжает в глушь. Туда, куда почти не суются люди. Лес далеко за городом. Доезжает он до нужного места, когда начинает вечереть. Но это не проблема. Далеко, далеко не проблема. Так даже проще – заплутать и зайти как можно глубже, не видя дороги, только ему на руку. Блуждая сквозь деревья, он, наконец, находит подходящее. Его ветви расположены достаточно низко, чтобы он мог забраться, но недостаточно, чтобы касаться земли. Дилан забирается. Дрожащими руками вытаскивает из рюкзака завязанную заранее петлю. Крепким узлом завязывает верёвку, а петлю надевает на шею. Ему страшно. До тошноты страшно. Умирать всегда страшно. Следом Дилан достаёт из рюкзака баночку снотворных. Да, это жульничество, уходить вот так: уснуть и повиснуть, сломав шею. Почти безболезненно. Но по-другому он не может. Совсем. В несколько заходов он выпивает весь бутылёк и бросает под дерево. Вместе с рюкзаком. Глаза слипаются почти сразу, а к горлу подступает ком тошноты. Дилан достаёт телефон. Открывает Пейджер, а в нём – контакт Лололошки. И пишет короткое: "Мне жаль." Он листает диалог, листает фотографии, где Лололошка счастливый, бодрый и немного нелепый, и не может сдержать слёз. Он плачет. Позволяет себе в последний раз прорыдаться вдоволь. Всё же, в аду – или в какую выгребную яму там выбрасывают таких, как он, после смерти? – ему явно будет не до этого. Он никогда не верил ни в Бога, ни в другую высшую силу, но надеется, что те вынесут ему самое, самое суровое наказание за то, что он сделал. Тело немеет. Пальцы неконтролируемо дрожат, и Дилан роняет телефон. Грустно вздыхает. Он бы хотел, чтобы Лололошка был рядом. Хотя бы на фотографии. Становится холодно. Дилан чувствует, как стремительно падает пульс, как тяжелеют веки, а сознание заволакивает дымкой. Поэтому он свешивается с ветки, чтобы точно упасть. А спустя мгновение он теряет равновесие. И падает. Верёвка затягивается на шее, но недостаточно резко, чтобы сломать её. Дилан стремительно теряет кислород, и остатки сознания вопят, чтобы он попытался бороться. Мозг бьётся в панике, но тело не слушается совсем. Он даже не пытается поднять руки, чтобы хоть немного оттянуть верёвку. Всё что он делает – хрипя и задыхаясь закрывает глаза, падая в костлявые руки смерти. Последнее, что он видит в своей жизни прежде, чем навсегда уснуть – темнота.